— Я просто хочу знать, сколько еще мне терпеть твой завтрак.

— Неужели? — он светится от веселья. — Я знаю, что это твоя любимая часть дня, потому что я в твоей власти. Ты можешь заговорить меня до смерти.

— Ты всегда можешь снова завтракать на крыльце. Сейчас теплее.

Внимание Картера сосредоточено на мне.

— Мог бы.

Его пристальный взгляд омывает меня, как электрическая волна тревоги.

— Но ты не уходишь.

Я не знаю, как истолковать выражение, промелькнувшее на его лице.

— Почему? — я не знаю, на что надеюсь, задавая этот вопрос.

Он — буря нерешительности. Но останавливается на ответе, от которого мое сердце начинает бешено биться.

— Может быть, мне нравится, когда меня загоняет в угол болтливая лесная женщина.

Я не могу скрыть довольную улыбку, от которой Картер закатывает глаза.

— Одевайся, — приказывает он.

— Я не уверена, что мне нравится, когда ты мной командуешь, — говорю я, упираясь кулаками в бока.

Я сказала что-то не то. В следующий миг он сидит слишком близко, одна его рука устремляется к моей талии. Медленно, мучительно медленно, он притягивает наши тела друг к другу.

— Я думаю, тебя это заводит, — Картер проводит носом по моей челюсти, его хриплый голос спускается по моему телу, растворяясь горячей волной между ног.

— Надень желтое платье, — он нажимает большим пальцем чуть ниже моего пупка, и я почти теряю способность стоять прямо. — Я пригоню машину. Мы не поедем в город, — наконец говорит Картер, его слова покрыты густой хрипотцой.

— Ты должен вернуть меня к шести.

Он приподнимает бровь.

— О. У тебя свидание?

— Да, с Куинн. После того злополучного вечера в пабе она познакомилась с парнем по имени Майк. Как хорошая подруга, я должна узнать все подробности. Она звучала взволнованно.

Мы едем в противоположную от Сильвер-Лейк-Фолс сторону, и он молчаливее обычного. Я всегда напоминаю себе, что Картер — не Джаред, и его молчание не предназначено для того, чтобы наказывать меня за то, что я сделала что-то, расстроившее его. Это все равно вызывает у меня дискомфорт, но это терпимо.

Пока молчание не затягивается слишком надолго.

Я смотрю на его суровый профиль, на отстраненный блеск в его глазах, и под языком появляется привкус тревоги. Его руки расслаблены на руле, но сжатая линия рта может вот-вот превратиться в хмурый взгляд.

На этот раз тревога разрастается до угрожающего уровня, включая мою реакцию «бей или беги». Поскольку я никогда не была склонна к драке, я подумываю выпрыгнуть из движущейся машины, чем терпеть это молчание еще секунду.

— Больно? — спрашивает он, указывая на шрам, который я снова машинально тру. Когда люди спрашивают, я выдаю эту маленькую неровную белую линию, пересекающую хвост моей левой брови, за очередную детскую шалость.

Говорить об этом — последнее, чего я хочу, но Картер рассказал мне о своем. Я знаю, что это был трудный для него момент, и я должна ответить тем же.

— Приемный отец, у которого я жила в пятнадцать, был пьяницей. Однажды он разозлился, потому что я недостаточно быстро встала, чтобы принести ему пива. Ударил меня пепельницей, — я попала в больницу и была готова сбежать и жить на улице. Возможно, уехать на автобусе в Портленд или Бостон, куда угодно, только не в очередную приемную семью, которая обращалась со мной как с мусором.

Картер скрипит зубами. Вена на его шее вздувается, а по лицу разливается гневный румянец. Ему плохо? Сердце?

— Ты в порядке? Хочешь, я поведу? — спрашиваю я с легкой паникой.

Картер смотрит на меня с теплотой и сглатывает.

— Что было дальше?

— Картер, ты…

— Пожалуйста, расскажи.

— О, хорошо, — я немного ошеломлена его интенсивностью. — Миллеры появились в больнице, прежде чем я успела уйти.

Им было за семьдесят, они наслаждались пенсией, имея собственных детей и десятилетия приемного родительства. Социальный работник по моему делу позвонил им с просьбой об одолжении. Грэмс и Грэмпс не колебались ни секунды. Они буквально спасли меня. Я слышала истории о других детях, живших на улице.

— Так что да, это рефлекс, наверное. Стресс и страх возвращают меня туда.

Алкоголь — это отдельная проблема. Но это я оставляю при себе.

— Тебе сейчас страшно? — спрашивает он с ноткой боли в голосе.

— Нет, просто тревожно, наверное. Ты слишком молчалив, — я пожимаю плечами.

— Люди способны сидеть со своими мыслями.

— Я знаю, — молчание означает опасность. Не знать, просто ли это игнорирование или затишье перед бурей. Могу ли я быть честной и сказать ему, что я настолько слаба, что молчание пугает меня? — Это заставляет меня нервничать. Потому что я не могу прочитать твое настроение и не знаю, что последует за молчанием.

Черты его лица смягчаются, и он смотрит на меня слишком пристально.

Это заставляет меня нервничать. Никто никогда не уделял мне столько внимания.

— Ничего плохого, обещаю. Никогда ничего плохого, — Картер отрывает руку от кожаного руля и накрывает мою ладонь своей, крепко сжимая ее.

Он задумывается на мгновение.

— Ты знала, что первый универсальный электронный цифровой компьютер был разработан в сороковых годах, во время Второй мировой войны? Он был огромным. Занимал целую комнату.

О чем это он? У него инсульт?

— Он использовался только военными. Только в пятидесятых годах построили первый коммерческий, — продолжает он с энергией взволнованного ребенка, рассказывающего о своих динозаврах.

О.

— Я не знала, — я подбадриваю его, тая, как поджаренный зефир.

— Этот компьютер предсказал исход президентских выборов 1952 года в прямом эфире. Изобретение микропроцессора в семидесятых изменило все.

Он продолжает говорить, а мои страхи остаются позади, разбившись вдребезги на извилистой дороге, пока мы не добираемся до залива с длинным белым пирсом и табличкой «Прокат лодок», прибитой к столбу.

— Ты умеешь управлять этим? — я смотрю между его протянутой рукой и лодкой Wellcraft, покачивающейся на волнах.

Картер фыркает.

— Если твоя семья не состоит в яхт-клубе, ты никто, — он помогает мне сесть в лодку и аккуратно застегивает мой спасательный жилет.

Мое намерение — не доказывать дальше, насколько мы из разных миров, но я могу смотреть на него с серьезным лицом лишь ограниченное время. Мои щеки горят от напряжения, но это проигранная битва. Я разражаюсь смехом. Это настолько абсурдно, что я не могу остановиться, держась за живот.

— Ты вообще слышишь себя? — спрашиваю я, вытирая слезы в уголках глаз.

Он ухмыляется и плавно выводит лодку из гавани. Мы скользим вперед, ветер треплет его волосы и играет с моим платьем. Потому что в моменте временного безумия я действительно надела то платье,