для указания того, что может быть неестественного, насильственного и, стало быть, несправедливого и дурного в отношениях мужчины с мальчиком. Взаимность удовольствия при обмене, в котором уделяется внимание удовольствию другого и насколько возможно строго соблюдается равенство между партнерами, привносит в половую практику этику, которая является продолжением этики совместной жизни.

К этому важному умозаключению Харикл добавляет два довода, которые не так весомы, но оба относятся к обмену удовольствиями. Первый касается темы, распространенной в эротической литературе[408]: женщины способны предоставить тем, кто умеет с ними обращаться, все удовольствия, какие могут доставить и мальчики; но мальчики не в силах дать того удовольствия, какое доступно лишь женскому полу. Таким образом, женщины могут даровать все виды услад, даже те, что особенно нравятся любителям мальчиков. Согласно другому доводу[409], принимая любовь между мужчинами, следует принять и отношения между женщинами. Эта упомянутая здесь в полемическом запале симметрия между внутримужскими и внутриженскими отношениями представляет определенный интерес: во-первых, потому что она отрицает – как, впрочем, и вся вторая часть речи Харикла – всякую культурную, моральную, аффективную и сексуальную специфичность любви к мальчикам, помещая ее в общую категорию отношений между индивидами мужского пола; во-вторых, потому что для компрометации таких отношений она привлекает любовь, которая традиционно считалась более скандальной – о таком «стыдно» и говорить, – любовь между женщинами; и наконец, потому что Харикл, переворачивая эту иерархию, дает понять, что для мужчины быть пассивным на манер женщины постыднее, чем для женщины – принимать мужскую роль[410].

Часть речи Калликратида, где дается ответ на эту критику, значительно длиннее прочих. И в ней еще более ощутимы, чем в дискуссии в целом, характерные признаки «риторического упражнения». Касаясь – в связи с половым удовольствием – наиболее проблематичного элемента любви к мальчикам, оратор вовсю разворачивает здесь все ресурсы и самые благородные отсылки педерастической аргументации. Но все они пускаются в ход в ответ на очень ясно поставленный Хариклом вопрос о взаимности удовольствий. По этому пункту каждый из двух оппонентов исходит из простой и логичной концепции: для Харикла и «поборников женской любви» это способность вызывать удовольствие у другого, проявлять к нему внимание и самому находить в этом удовольствие, эта та χάρις, та любезность, по выражению Плутарха[411], которая узаконивает удовольствие в отношении между мужчиной и женщиной и позволяет вобрать его в эрос, тогда как ее отсутствие отмечает и поражает в правах отношения с мальчиками. Калликратид же, следуя традиции этих последних, утверждает в качестве краеугольного камня любви к мальчикам не χάρις, но ἀρετή, добродетель. Именно добродетель должна, по его представлению, осуществлять связь между «удовольствием» и «любовью»; именно она должна обеспечивать партнерам как достойное и разумно умеренное удовольствие, так и общность, необходимую для связи между двумя живыми существами. Коротко можно сказать так: «любезной взаимности», которую способно обеспечить, согласно его сторонникам, лишь удовольствие с женщинами, его противники противопоставляют «добродетельную общность», исключительная привилегия на которую принадлежит любви к мальчикам. Доказательство Калликратида состоит прежде всего в критике этой взаимности удовольствия, на которую претендует как на свою особенность любовь к женщинам, как чего-то иллюзорного и в противопоставлении ей добродетельного отношения с мальчиками как чего-то единственно истинного. Это позволяет одним махом оспорить привилегию взаимного удовольствия, приписываемую отношениям с женщинами, и перевернуть представление о противоестественности любви к мальчикам.

В приступе озлобления Калликратид разматывает целый клубок общих мест, нацеленных против женщин[412]. Стоит лишь присмотреться к ним поближе, и выяснится, что по сути, «поистине» (ἀληθῶς) женщины «уродливы»: тела их «неуклюжи», а лица неприятны, как у обезьян. Для маскировки этой реальности им приходится прилагать массу усилий: краситься, одеваться красиво, делать прическу, навешивать на себя драгоценности и украшения; мнимую красоту, которой они облекаются напоказ, легко рассеивает мало-мальски внимательный взгляд. Кроме того, у них есть пристрастие ко всяким тайным культам, которые позволяют им окутывать свои распутства покровом тайны. Незачем напоминать все сатирические темы, отзвуки которых достаточно невнятно слышатся в этом пассаже. Можно найти и много других примеров с похожими доводами в похвалах педерастии. Так, Ахилл Татий в «Левкиппе и Клитофонте» вкладывает в уста одного из персонажей, любителя мальчиков, такие слова: «Всё у женщин поддельно, и речи их, и красота. Если женщина поначалу и кажется красивой, то это лишь следствие многочисленных притираний. Вся ее красота – это мирра, крашеные волосы и прочие выдумки. Если же лишить ее всех этих хитростей, то она уподобится галке из басни, с которой сняли чужие перья»[413].

Мир женщин обманчив, поскольку это мир тайный. Социальное разделение между группами мужчин и женщин, их различный образ жизни, тщательное разделение женских и мужских занятий – всё это, по-видимому, немало способствовало тому, чтобы усилить в опыте эллинского мужчины страх перед женщиной как неким таинственным и обманчивым объектом. Нетрудно обмануться в отношении ее тела, которое скрыто прикрасами и грозит не оправдать ожиданий при обнажении; в нем почти сразу начинаешь подозревать ловко замаскированные несовершенства, боясь открыть какой-то отталкивающий изъян; женское тело, с его тайной и его особенностями, заряжено силой двусмысленности. Хотите, спрашивал Овидий, отделаться от страсти? Тогда рассмотрите повнимательнее тело вашей любовницы[414]. Нетрудно обмануться и в отношении нравов женщин – учитывая, какую таинственную, пугающе недоступную в ее секретах жизнь они ведут. В аргументации, которую Псевдо-Лукиан вкладывает в уста Калликратида, все эти темы имеют вполне четкий смысл: они позволяют ему поставить под вопрос принцип взаимности удовольствий в отношениях с женщинами. Как возможна подобная взаимность, если они обманывают, если у них есть свое собственное удовольствие, если без ведома мужчин они предаются тайному распутству? Как возможен равноценный обмен, если удовольствия, какие сулит их внешность, – всего лишь лживые обещания? Так что возражение, обычно адресуемое отношениям с мальчиками, – что оно не сообразно с природой, – с таким же успехом может быть обращено и к женщинам, и даже в первую очередь к ним, ведь женщины, желая скрыть истину того, чем они являются, умышленно прибегают к обману. Нам этот аргумент «от грима» может показаться несколько легковесным для данной дискуссии о двух видах любви, но для древних опорой ему служили два серьезных основания: страх, внушаемый женским телом, и философско-моральный принцип, согласно которому удовольствие законно лишь в том случае, если возбуждающий его объект реален. В педерастической аргументации удовольствие с женщиной не может быть взаимным, поскольку ему сопутствует слишком много фальши.

Удовольствие с мальчиками, напротив, помещается под знаком истины[415]. Красота юноши реальна, поскольку она не деланая. Как говорит один из персонажей Ахилла Татия: «Красота мальчиков не нуждается в помощи благовонной мирры и прочих обманчивых и чуждых