двойной и симметричной активности в любви; как следствие, в ней отсутствует внутренняя регулировка и устойчивость супружеской пары. Она лишена той «любезности», которая позволяет афродисиям интегрироваться в дружбу, чтобы образовать полную и завершенную форму эроса. Педерастия, мог бы сказать Плутарх, – это любовь, которой недостает «любезности».

Итак, текст Плутарха свидетельствует о формировании эротики, которая по ряду существенных пунктов отличается от той, какую знала и развивала греческая цивилизация. Не то чтобы совершенно отличается, поскольку, как показывает пространный центральный отрезок с похвалой Эроту, традиционные представления по-прежнему играют важную роль. Но эта платонизирующая эротика используется Плутархом для выведения иных следствий в сравнении с теми, какие обычно с ней связывались. Долгое время эта эротика подчеркивала существование двух различных и противоположных видов любви (низкой, пошлой, нацеленной на афродисии и возвышенной, духовной, нацеленной на заботу о душах), но вместе с тем утверждала между ними своеобразное единство, поскольку лишь первая считалась истинной, а вторая – не более чем ее земной тенью и подобием. Плутарх делает те же платонические представления опорой для эротики, задача которой – обоснование единого эроса, способного объяснить любовь и к женщинам, и к мальчикам, а также включающего в себя афродисии; но во имя такого единства эта эротика в конечном счете исключает любовь к мальчикам – за отсутствием χάρις. На фоне прежней дуалистической эротики, пронизанной вопросом истины и подобия и по сути призванной обосновать прежде всего любовь к мальчикам, причем ценой элизии афродисий, у Плутарха мы видим формирование новой стилистики любви. Эта стилистика монистична: она включает в себя афродисии, но делает это включение критерием, позволяющим ей удержать лишь супружескую любовь и исключить отношения с мальчиками по причине недостатка, которым они отмечены: им не остается места в рамках великой унитарной и целокупной связи, где любовь животворится взаимностью удовольствия.

VI. II. Псевдо-Лукиан

Приписываемое Лукиану сочинение «Две любви» – текст явно более позднего происхождения[396]. Ему придана вполне обычная по тем временам форма вложенных друг в друга диалогов. Феомнест, чьи любовные похождения – как с женщинами, так и с мальчиками – множатся, сменяя одно другое, как головы Лернейской гидры, жалуется на Афродиту: чуть ли не с детства, с самого зачисления в эфебы, гнев богини преследует его; а ведь он не из детей Солнца и спесивая грубость Ипполита ему не свойственна. Он равным образом склонен к любви обоих родов, но решить, какая из них ему подходит больше, не в состоянии. И вот он просит Ликина – а сам Ликин ни одной из этих страстей не подвержен – выступить третейским судьей и подсказать ему, что лучше выбрать. По счастью, у Ликина твердо запечатлелся в памяти диалог двух мужчин на эту самую тему: один любил исключительно мальчиков, почитая Афродиту женских ласк «губительной пропастью», другого же яростно влекло только к женщинам. Итак, Ликин готов передать их спор. Но пусть Феомнест не заблуждается – ведь он и сам задал вопрос свой лишь в шутку; а вот Харикл и Калликратид, мнения которых будут теперь выслушаны, говорят совершенно серьезно.

Едва ли нужно уточнять, что это последнее указание за чистую монету принимать не стоит. Серьезны-то они серьезны, эти два оппонента, только вот сам Псевдо-Лукиан иронизирует, вкладывая им в уста выспренние и тяжеловесные рассуждения. В этих бравурных речах, безусловно, присутствует пародия; они представляют типичные образцы дискурсов «поборника женщин» и «любителя мальчиков». Традиционные аргументы, обязательные цитаты, ссылки на великие философские идеи, риторические прикрасы – автор с улыбкой передает все подобные приемы двух непреклонных сутяг. И с этой точки зрения следует отметить, что педерастический дискурс куда более нагружен, претенциозен и «барочен» в сравнении с тем, что, будучи не столь замысловат и близок к стоическому складу, звучит в пользу женщин. Финальная ирония – Феомнест обратит внимание на то, что в конечном счете всё дело сводится к поцелуям, ласкам и ручонкам, блуждающим под туниками, – основательно подпортит похвалу любви к мальчикам. Но сама эта ирония указывает на серьезность поднимаемой проблемы. И как бы ни забавлялся Псевдо-Лукиан, рисуя «теоретико-дискурсивный» портрет этих «любителей» – их весьма шаржированный риторический профиль, – в его сочинении читается выхваченный из жизни и представленный в наиболее характерных своих чертах пример того «состязания эросов», которому была суждена столь продолжительная карьера в эллинской культуре.

Вот что может удивить в самом начале диалога, который Ликин пересказывает, чтобы просветить его запутавшегося между двумя разновидностями любви друга: этот диалог, который завершится (не без некоторой двусмысленности) в пользу любви к мальчикам, стоит не под знаком Эрота, считавшегося покровителем этой формы влечения, а под знаком Афродиты. Сцена, которую Ликин будто бы вспоминает в мельчайших деталях, имеет место в Книде, близ храма богини, где находится прославленная статуя, изваянная Праксителем. Это, впрочем, не мешает поборнику мальчиков и влюбленных в них по ходу диалога по традиции призывать Эрота, «небесного гения», «иерофанта мистерий любви»; что же до того, кто ратует за наслаждения с женщинами, то он, вполне естественно, будет искать поддержки у Афродиты. То обстоятельство, что Афродита в некотором смысле возглавляет этот спор, в котором в то же время сталкивается с Эротом, своим традиционным партнером-соперником, объясняется просто. Дело в том, что весь диалог пронизывает проблема удовольствия. Не чем иным, как афродисиями, озабочен Феомнест, которого равно трогают и очарование девушек, и красота мальчиков. Именно физическое удовольствие получит последнее слово и под раскаты смеха заглушит ханжеские речи. И именно оно служит поводом для спора Харикла и Калликратида в форме знаменательного анекдота: некий юноша, влюбленный в мрамор Праксителя, прокрался в храм, был там заперт на ночь и замарал статую, но таким образом, будто излил свою страсть на мальчика[397]. Пересказ этой истории – вполне традиционной – вызывает спор. Коль скоро этот святотатственный акт был обращен к Афродите, оно, должно быть, является выражением почтения к богине, которая заведует женскими удовольствиями? Но коль скоро он был совершен именно в такой форме, не свидетельствует ли это против той же самой Афродиты? Двусмысленный акт. На счет какой любви отнести это кощунство-почтение, этот святотатственный пиетет – любви к женщинам или же любви к мальчикам?

Вопрос, который красной нитью проходит через весь диалог, даже если порой кажется подзабытым за более возвышенными высказываниями, будет звучать так: какое место, какую форму отвести половому удовольствию в той и другой любви? Ответ на него послужит решающим фактором, чтобы на миг отдать любви к мальчикам победу на небесах философии – победу, которую очень скоро отменит ирония реальности.

Дискуссия имеет жесткую композиционную организацию. Каждый из двух ораторов по очереди берет слово и, не прерываясь, излагает свои доводы