старичок таким же ровным голосом и, казалось, готовился повторить это ещё раз сто, пока не прервут.

Ржевский решил прервать:

— А отчего Филин?

— Он любое дело начинал словом «ух», — всё так же монотонно отвечал старый священник. — За работу примется, топор возьмёт, скажет «ух» и только тогда топором взмахнёт. Кашу сядет есть — опять «ух», а уж затем ложку в рот. Говорили, он даже к жене в постелю ложился со словом «ух», но про то не знаю — меня там не было. А плотник он хороший. Паперть церковную славно починил. Как прохожу, всякий раз вспоминаю и молю Господа: дай, Боже, чтоб нашёлся.

— Никифор Филин. Плотник, — произнёс Петя. — Диктуйте следующего.

Он мог бы записывать намного быстрее, если б располагал свежей, немятой бумагой, а вот с мятым листом приходилось совершать чудеса аккуратности, чтобы выводить пером слова и не поставить кляксу.

— Кузьма Тихий, столяр, — продолжал отец Федосей. — Кузьма Ти…

— Тихий был человек? — спросил Ржевский у священника, но в разговор вмешалась Алевтина.

— Куда там! — возразила она, нарезая кусками репу и складывая во второй чугунок. — Бешеный. Чуть что — в драку лез.

— А почему же он Тихий?

Крестьянка усмехнулась:

— Да если б мы его звали Бешеный, он бы нам всю деревню разнёс по брёвнышку. А так, если буянил, то отец Федосей к нему поближе подбирался и говорил: «Кузьма, ты чего? Ты ж Тихий». Кузьма и успокаивался.

— Записано, — отчитался Петя. — Кузьма Тихий. Столяр.

— Добавь к этому ещё «живописец», — продолжал диктовать отец Федосей.

— Живописец? — переспросил Ржевский.

— Да, — кивнул священник. — Бывало, что ни сделает — полку, сундук, скамейку, наличник или что другое — всё распишет затейливо. Что цветы, что звери, что лица — все у него людям на загляденье, как живые. Живописец!

— Живописец, — повторил Петя, дополняя список, а отец Федосей уже припоминал следующих пропавших:

— Два брата. Димитрий Большие Кулаки и Митрофан Большие Лапти, кузнецы.

— Странно, — заметил поручик. — Что же получается? У Димитрия кулаки большие, а у Митрофана — нет? У Митрофана большие лапти, а у Димитрия — нет? Но это же братья. У них всё должно быть одинаковое: и кулаки, и размер ноги. Вот у меня в Горелово живут три Огурца. Отец — Большой Огурец и два его сына, тоже Большие Огурцы. Почему их так зовут, я вам не скажу из соображений приличия, но главное, что у них у всех всё одинаково.

— Зато у них, небось, имена разные, — заметила Алевтина, — а с нашими не так.

— Почему не так?

— Сам посуди, — сказала крестьянка, ставя в печь чугунок с репой. — Димитрий — Митька, и Митрофан — тоже Митька. Как их отличить? Полными именами величать? Много чести! Поэтому один Митька — Кулаки, а другой Митька — Лапти. Так и различаем.

— Кузнецы они были не сильно искусные, — ровным голосом проговорил отец Федосей. — Зато в церковном хоре пригодились. К нам даже уездное начальство на обедню приезжало, чтобы их послушать. А теперь, если начальство приедет, то не знаю, что и сказать. Были, и как в воду канули. Дай Бог, чтоб нашлись.

Новых имён священник не произносил, поэтому Ржевский решил уточнить:

— Больше никто не пропал?

— Слава Богу, пока больше никто, — сказал старичок. — Но вы про своё благое намерение не забывайте. Ищите их. А то и впрямь ещё кто-нибудь пропадёт.

— Александр Аполлонович, готово, записано, — снова отчитался Петя. — Два брата. Димитрий и Митрофан, кузнецы, в церковном хоре поют. — Он помолчал. — Не пора ли нам домой?

Этот вопрос заставил поручика встрепенуться. Домой рано! Перед этим следовало обязательно побывать у ведьмы. Однако никто кроме поручика не знал, насколько это обязательно. Никто не мог помочь повернуть события в нужную сторону. Разве что богиня Фортуна. И пусть ранее она уже дважды дала понять, что не поможет расколдовывать Петю, Ржевский решил воззвать к ней.

«Фортунушка, если не согласна помочь, то хотя бы не мешай», — мысленно взмолился он, а вслух произнёс:

— Погодите, Пётр Алексеевич. Раз уж мы здесь, хотелось бы сделать ещё одно дело.

— А что именно?

— Надо нам с вами ещё раз в лес сходить.

— Зачем?

За два часа, пока ехали до Пивунов, Ржевский успел придумать достойный предлог для похода к ведьме. Такой предлог, что посчитался бы достойным, даже если бы не требовалось заманить Петю в лес.

Ржевского и раньше посещала интересная догадка, но теперь всё сложилось одно к одному, как масть в картах: и догадку надо проверить, и Петю расколдовать.

Кашлянув для солидности, поручик произнёс:

— Второй раз с ведьмой поговорю. Прошлый разговор мне покоя не даёт. Она как будто что-то знала и старательно наводила меня на след. Говорила, что Полушку мою украл Кощей. Кощей! А ведь в этом имени явное созвучие с фамилией Костяшкин. Крестовский-Костяшкин! Вот я и хочу снова спросить о Кощее. Но на этот раз с пристрастием. Пускай старуха расскажет, что её с Кощеем связывает. Я от неё не отстану, пока она не скажет.

— Если вы полагаете, что разговор принесёт плоды, то, конечно, нужно сходить ещё раз, — согласился Петя.

— Тогда собирайтесь, Пётр Алексеевич.

— Но зачем вам я?

— Поможете мне эту старую каргу разговорить, — ответил поручик. — Один дознаватель — хорошо, а два — лучше. В прошлый раз вы очень кстати спросили её о том, как она, почти слепая, может жить в лесу одна.

— По правде говоря, я этого не помню, — признался Петя. — Мне кажется, я вообще с этой знахаркой не говорил.

«Именно! Кажется», — подумал Ржевский.

— Вы просто забыли, Пётр Алексеевич. Но ваше присутствие мне там необходимо. У вас научный склад ума. А для того, кто ведёт расследование, это очень полезная черта.

Поручик, конечно, льстил. Всё, что он говорил, в большей степени относилось к Тасеньке, а не к Пете, но заманить в избушку к ведьме нужно было именно Петю.

Увы, лесть не подействовала: тот упирался, и причина упорства была понятна.

— Я бы лучше здесь подождал с Таисией Ивановной, — мечтательно произнёс младший Бобрич, поэтому Ржевскому ничего не оставалось, кроме как действовать жёстко.