— Никуда, — ответил поручик. — Барышня с барчуком к свадьбе готовятся. По благословению родителей, всё чин по чину и с размахом. Обшивать жениха с невестой будет французский портной. Из Парижа. Фамилия у портного — Побегу. Даже список, чего шить, составлен. Но Пётр Алексеевич не может запомнить, как этого портного правильно величать. Да, Пётр Алексеевич?

— Да, — поспешно кивнул тот, сообразив, что деревенской бабе незачем знать о событиях минувшей ночи.

— Портной Побегу? — удивилась Алевтина. — Вот же фамилия! Будто он бегал от кого.

— Так и было! — ответил Ржевский. — Он в двенадцатом году, когда французы на Россию наступали, при Наполеоне портным состоял и звался Победю. А когда французы из Москвы уходили, этот Победю к нашим гусарам в плен угодил. Те спрашивают: «Как тебя звать?» Он говорит: «Победю, портной самого Наполеона». А они ему: «Какой же ты Победю, если твой Наполеон кругом проиграл! Будешь теперь Побегу. Вот тебе охранная грамота, но с условием: беги до самого Парижа и нигде не задерживайся». Он и побежал. И фамилию Побегу с тех пор носит. Привык. Ведь, пока до дому добирался, грамоту везде предъявлял, а там было «месье Побегу».

— А! — закивала крестьянка. — Это бывает. Слыхала я, неподалёку от нас деревня вот так же переименовалась. То есть не совсем неподалёку, а в другом уезде. До войны с французами она звалась… Да никто и не помнит. А теперь она — Воротилово. Потому что дошли до неё французы, но пришлось им воротиться. — Алевтина собрала порубленную капусту в чугунок и долила туда воды. — Так что за дело-то у вас ко мне? Я уж забыла за хлопотами.

— Мы хотели составить список людей, пропавших за последние полгода, — сказала Тасенька.

— Бумага есть, — напомнил Петя. — Мы всё запишем на обороте списка. — Он замялся. — Только я карандаш не взял. Не думал, что понадобится.

— Алевтина, нет ли у тебя чего-нибудь, чем пишут на бумаге? — спросила Тасенька.

Крестьянка улыбнулась:

— Барышня, да откуда! И во всей деревне не найдёте. — Она взяла нож и принялась рубить заранее мытую морковь. — Разве что у отца Федосея попросить.

— У отца Федосея? А кто у Федосея отец? — не понял Ржевский.

— Барин, я не про родство, а про духовный сан, — сказала крестьянка, перестав стучать ножом. — Отец Федосей — это поп наш деревенский. Кроме него у нас никто на бумаге не пишет.

— А! Вот оно что!

— Вася! — позвала Алевтина, и из-за занавески, скрывавшей печную лежанку, показалась голова шестилетнего мальчугана, которого в прошлый раз посылали сбегать за отцом в поле. — Сбегай в церковь. Попроси чернильницу и перо. Скажи: баре у меня в гостях, им надобно. И скажи: вернём тотчас.

— Я вместо Васи могу. — Пятилетняя девчушка, недавно встречавшая гостей, заглянула в комнату из сеней.

— Ты лучше за младшими смотри, — возразила мать. — Что они там одни во дворе делают?

— Не знаю.

— Вот иди и посмотри.

Мальчик меж тем спрыгнул с печки и скрылся в дверях, а через малое время в доме появился седой старичок в тёмной линялой рясе, из-за чего нельзя было понять, чёрная она или коричневая. В руках он держал бронзовую чернильницу и погрызенное перо.

— Мир дому сему, — сказал старичок, положил свою ношу на край стола и начал истово креститься на каждую икону в красном углу, что должно было закончиться не враз, ведь икон там помещалось не меньше семи — больших и малых.

Ржевский, сидевший как раз под иконами, поспешно встал и отошёл в сторону, опасаясь, что старик, наверняка подслеповатый, примет золотые шнуры мундира за золото оклада, а усатое лицо — за ещё один образ. Петя, не понимая этих мотивов, тоже поднялся на ноги на всякий случай, хотя этикет вовсе не требовал от дворянина вставать перед крестьянином в рясе, пусть даже пожилым.

— Благословите, батюшка, — тихо произнесла Алевтина, подходя к старичку. Тот перекрестил её и дал поцеловать руку.

Ржевского, Петю и Тасеньку он тоже перекрестил, хоть с их стороны не было просьбы, и на этом крестные знамения, наконец, закончились.

— Это — отец Федосей, — сказала Алевтина, представляя старичка гостям, а затем представила гостей ему: — Это вот баре, о которых мой Васька вам должен был сказать.

— Говорил, говорил, — закивал старичок.

— Зачем же сами пришли, батюшка? — осведомилась крестьянка. — К чему утруждаться?

— А если б твой пострел по дороге споткнулся и чернила разлил? У меня их негусто, но когда для благого дела…

— Для благого, для благого, — закивала Алевтина.

— Мы хотим составить список тех, кто здесь пропал за последние полгода, — сказала Тасенька. — И подать бумагу властям.

— А зачем? — спросил отец Федосей. — Какой ваш в том интерес? Не сочтите за обиду, но в наши безбожные времена мало кто возьмётся благое дело делать без личного интересу.

— У меня самого крепостная пропала, — сказал Ржевский. — Я её разыскиваю. Поищу заодно и тех, кто из вашей деревни пропал.

— Да, дело благое, помогай вам Господь, — непритворно обрадовался старичок и даже улыбнулся, почти беззубой улыбкой.

— Отче, мы бы и от вашей помощи не отказались, — заметил поручик. — Вам по должности положено всех в деревне знать. Стало быть, вы и пропавших знали хорошо.

Ржевский где-то слышал, что у всех жертв одного преступника непременно должно быть что-то общее. Значит, и пропавших что-то объединяло. Не только то, что все они жили в одной деревне. И раз уж представилась возможность поговорить со знающим человеком, его следовало хорошенько расспросить.

— Я вам всех назову, — живо откликнулся священник, — а вы пишите. Пишите: Никифор Филин, плотник.

— Погодите, — спохватился Петя. — Я ещё бумагу не принёс. Она в узле с вещами. А узел в коляске. Я сейчас сбегаю.

* * *

Все кроме Алевтины, и даже шестилетний Васька, расположились за свободной половиной стола, а сама Алевтина продолжала хлопотать по хозяйству, докрошив в щи то, что надо, и поставив чугунок в печь.

— Никифор Филин, плотник, — повторил отец Федосей, но запыхавшийся Петя ещё только расправлял на столе помятый лист.

— Никифор Филин, плотник, — проговорил