утра. – Голос прокатился низкой вибрацией, слишком грубой для ушей после сна. Кровать прогнулась – Сайлас сел рядом, пальцы скользнули по моему уху.

– Просто утра. – Слова утонули в подушке.

Дверь с размаху ударилась о стену.

– Фиби звонила утром… – Люка осекся. – Это кто?

– Стучаться не пробовал? – осадил его Сайлас, поднимаясь, чтобы вытолкать его за дверь. Та закрылась за ними, но даже сквозь нее было слышно перебранку.

– Она спрашивала, не видел ли я Алину, – понизил голос Люка. – Похоже, звонила не раз. Я, как всегда, узнаю обо всем последний.

– Я велел на ресепшене не передавать сообщения.

– Ясно. Так мне заверить ее, что все в порядке? Ты просто не слышал, какие угрозы способен извергать этот ангельский ротик.

– Скажи ей, пусть собирает девушек. Переезжаем в здание в центре.

– Значит, Алина… – прошептал Люка.

– Да, ты тоже вещи собирай.

– Я? Мы переезжаем с ними?

– Да, девушкам спокойнее, когда рядом есть подкрепление. – Сайлас сделал паузу. – Веди себя прилично, или я лично прослежу, чтобы ты голодал.

– Почему ты всегда думаешь, будто я что-то выкину? – Люка цокнул языком. – Вечно ищешь подвох.

– Потому что ты хуже всех, – почти прошипел Сайлас. – Поговорим позже.

Ответа не последовало, и дверь снова щелкнула.

Кровать опять прогнулась – его ладонь скользнула по моей спине, поглаживая. Я покосилась на него, потом перевернулась на бок.

– Я попросил в отеле постирать твою одежду. Она там, на стуле, когда надумаешь одеваться.

– Ты не останешься?

– У меня дела.

– Какие дела? У тебя не бывает дел.

– Нам нужно обставить целый доходный дом, забыла? – Он убрал с моего лица выбившиеся пряди. – Я бы взял тебя с собой, но подумал, что тебе, наверное, нужно дома кое-что уладить. Вызвать тебе экипаж?

Сердце болезненно сжалось – на меня нахлынули воспоминания. Я ведь пряталась от скелетов, которые уже и в шкаф не помещались. Боялась посмотреть девочкам в глаза после того, как не уберегла их.

– Вызывай. Я мигом. – Я выдохнула, выбралась из кровати и, стараясь не встречаться с ним взглядом, подошла к стулу с одеждой.

Сайлас оказался рядом. Ладони легли на плечи, мягко надавили. Напряжение чуть отпустило. Я повертела головой, разминая шею, потом поставила ногу на стул и принялась натягивать чулки.

Прошлая ночь была безмятежной, но утро выдалось особенно отрезвляющим, до боли. Где-то внутри зудело, разрастался смутный дискомфорт.

– Встретимся в том доме в центре. Есть какие-то особые пожелания, прежде чем я уйду?

– Нет.

Его руки задержались на моем бедре, прежде чем соскользнуть. Шаги устремились в сторону двери, потом снова щелкнул замок – утро окончательно стало моим.

Платье было чистым, но в темной шерсти я заметила легкую перемену оттенка – никто бы и не увидел, но я видела. Я буду это замечать, и это будет меня грызть, пока я не брошу вещи в огонь.

Я запустила руки в карманы, ощупывая шерсть, и вот пальцы наткнулись на кожаный футляр. Я облегченно выдохнула, когда он показался наружу. Дрожащими пальцами открыла застежку: шприц и пузырек с лекарством – целые, невредимые, нетронутые.

Дорога в экипаже заняла всего полчаса, но с каждой минутой, приближавшей меня к дому, становилось только мучительнее. Место, которое я называла своим домом, теперь превратилось в скорбное напоминание о тех, кого мы потеряли. Даже добрая доза яда не могла бы унять страх перед неизбежной встречей.

Я тренировала на лице скорбь, пряча за ней тревогу. Мне правда было больно. Просто мысль, что девочки увидят безразличие, была невыносима. Покажешься бесчувственной – и твой шаткий статус в этом хрупком мире рухнет. В такие минуты важнее всего, что у тебя на лице.

Первое, что я заметила, – толпа собралась на поле за домом. Я часто шутила, что ношу черное на случай похорон, но вовсе не желала, чтобы это оказалось правдой.

Девушки стояли над двумя могильными холмиками – свежая земля, ни камней, ни имен. Все в черном, вуали закрывают лица. Они походили на древних жриц – спаянных общей болью и священным трепетом.

Когда я подошла, толпа безмолвно расступилась. В центре, словно алтарь у безымянных могил, застыла Ребекка. В ее глазах не было ни злости, ни печали. Только пустота.

Она читала маленькую Библию, умещавшуюся на ладони. Страницу отмечала бледно-голубая лента. Душу отпевали словами из ее же собственной книжки – впервые она покинула ночной столик Адди, чтобы ее прочли вслух в память о хозяйке.

Глубоко внутри меня поднялся ужас – нет ничего опаснее женской ярости, особенно когда она спокойна, точно застывший воздух перед ураганом.

Девушки одна за другой садились в экипажи, ждавшие неподалеку. Ребекка двинулась последней – закрыла маленькую Библию и прижала к себе, как делала Адди. Подняла глаза, и в темных зрачках я увидела отражение своей фигуры, одиноко чернеющей на фоне снега.

После скорбного прощания я зашла попрощаться со стенами, что хранили нас последние несколько лет, – с первым домом, который я могла назвать своим за долгое время. Без кипевшей внутри жизни здание посерело. Мы пробыли здесь не так уж долго, но на стенах остались следы от рамок, на полу – бледные призраки ковров. Все приметы дома, в котором жили с любовью.

– Ты готова? – окликнула меня с порога Фиби. Ветер свистел в щелях, врываясь внутрь. В ее вопросе таилась особая тяжесть – не просто про отъезд, про то, что будет дальше.

Я провела пальцем по стене там, где когда-то висела овальная рамка. Этот дом был полон призраков, и они будут преследовать меня вечно.

– Да. – Я сцепила пальцы, дохнула на них, согревая, и шагнула к ней.

Зеленые глаза Фиби что-то искали в моем лице, потом она положила обе ладони мне на щеки.

– Ты такая храбрая, Алина.

– Ты говоришь это из восхищения или из страха?

Она не ответила. А это уже само по себе было ответом.

Я ждала, что девочки будут на меня злиться, но, видимо, страх был напрасным – я сделала то, о чем они просили.

Я наблюдала за кипучей деятельностью с лестницы, устроившись поудобнее у перил. В руках у меня были книга и ручка, но я не могла сосредоточиться ни на одной заметке, пока разглядывала новое окружение, словно перевезенный в другой вольер зверь.

Все двери были распахнуты, включая входную, чтобы вымести наружу грязь и листья. Окна тоже открыли настежь – пусть не застаивается воздух, пока мы наводим порядок.

Комнат хватило, чтобы у каждой девушки