— К сожалению, только говорится.

— К сожалению. Что делать — время такое. Безбожное…

Директор протянул Левашову руку:

— Значит, тридцатого в десять часов водитель будет ждать вас у подъезда. Рейс, если не ошибаюсь, у вас в двенадцать с чем-то…

— Как тридцатого? — Левашову показалось, что он ослышался.

— Вы загляните в билет, Евгений Иванович…

Левашов достал билет.

В разнообразии цифр, обозначающих время, рейс, место и теперь сливающихся в непостижимые миллионы, он все же сумел различить дату вылета.

Он улетал через неделю.

…молча, задыхаясь от перегрузки и недостатка кислорода, уходил вверх по тропе взвод Истратова.

Десантники понимали, что кровавая схватка у Шурупдары внесла существенные коррективы в тщательно разработанный план операции и только стремительный выход к перевалу может спасти их. Но как всегда бывает на войне — в самый ответственный, самый напряженный момент, от которого зависит твоя собственная судьба и судьба твоих товарищей, — силы оставляют тебя. И сглатывая соленый пот, закусывая до крови губы, с трудом передвигая одеревеневшие ноги, ты как никогда отчетливо понимаешь, что никакая воля не может противостоять парализовавшему тебя бессилию.

И только уставшие, в белом от пота камуфляже, но по-прежнему такие надежные спины товарищей заставляют тебя верить, что ты сумеешь преодолеть, дойти, не сломаться…

Двухчасовой переход окончательно вымотал десантников. За два часа Истратов остановил группу один раз, дав возможность людям припасть обескровленными, растрескавшимися губами к сочащейся по скалам воде. И то, как солдаты пили, прижимаясь горячими телами к спасительному холоду скал, и как мучительно тяжело отрывались от них, снимал непослушными руками Левашов.

По расчетам Истратова до перевала оставалось не больше часа пути. Но сейчас, слыша рваное хриплое дыхание за спиной, беспомощное бряцание оружия и надсадное разнобойное шарканье солдатских ботинок, он впервые осознал: как же это, оказывается, много: час пути — поделенный на миллионные доли секунд, целый час жизни…

Все не могло складываться хорошо. Это она знала наверняка.

Она встречала немало людей, родившихся под счастливой звездой, но никогда не завидовала им. Они были ей неинтересны. Неинтересны хотя бы потому, что простота и легкость, с которой они добивались намеченной цели, в конечном счете определяли саму цель. И эта цель оказывалась такой ничтожно малой и неоправданной, такой материально осязаемой, что порой начинало казаться, будто вокруг уже не осталось людей, для которых звездное небо в глубинах мироздания и шум моря за окном по-прежнему важнее мишуры и блеска самого обыкновенного, идиллического потребительства…

В детстве она отдыхала в пионерском лагере под Одессой.

От этой поездки в памяти остались заброшенные, обдуваемые горячим южным ветром абрикосовые сады и сухая, трескавшаяся под ногами земля.

Еще она запомнила девочку, протянувшую ей переводную картинку.

— Возьми, — сказала девочка, — это тебе.

Отец девочки был помощником капитана океанского лайнера. Переводные картинки он привез из плавания. Девочка говорила: из Африки.

Переводные картинки — несбыточная мечта нашего детства.

Девочку обступили.

— Дай мне! Мне, мне! Ну, пожалуйста, мне…

Время от времени девочка поднимала глаза, выделяла кого-нибудь из просящих и царственно одаривала картинкой.

И тут она увидела Наташу.

Наташа стояла в стороне и ничего не просила.

Девочка шагнула к Наташе. Перед ней расступились.

— Возьми, — сказала девочка, — это тебе.

Наташа не удивилась Левашову. Она не сомневалась: он будет в ее жизни. Только он. Единственный.

Она знала: не будет склок, дрязг, фарфоровой супницы на столе, унизительного шелеста купюр…

Она понимала: Левашов может вспылить, сорваться, уехать… Она все заранее простила ему. На всю оставшуюся жизнь.

Ожидаемое и все же такое внезапное счастье закружило, раскачало ее, как раскачивают новогоднюю гирлянду мятежные ночные ветры — легко и невесомо плыла под ногами земля.

Она не заметила перемены, случившейся в Левашове. И не потому, что он ничем не выдал себя, а лишь потому, что была счастлива. Счастлива впервые. И больше ничего не занимало ее.

Этот магазин на Берсеневской набережной Левашов выбрал не случайно: астрономические цифры педантично, даже несколько издевательски вписанные в ценники товаров всегда оставались для него за пределами досягаемого. Несколько раз он заходил сюда, подолгу перебирал вещи, поражаясь изящности и стремительности моды, но никогда ничего не покупал. Впрочем, как редко покупали и остальные.

Левашов не был беден. Но именно сегодня он был оделен богатством, осознание которого приходит с осознанием будущего. А будущее Левашову было неизвестно.

В парфюмерном отделе шла распродажа косметики «Сальвадор Дали». Переливались за искрящимися стеклами витрин бирюзовые и черные губы — изысканный символ фирмы.

— А если я куплю всю витрину? — спросил Левашов у молодой, но уже пообвыкшейся в дорогом интерьере продавщицы.

— Будем вам очень признательны, — профессионально улыбнулась продавщица. — Эта половина мужская, та женская.

— Тогда придется взять только женскую. Вы мне складывайте, девушка, духи, воду, тушь, что там еще…

— Возможно, ваша дама предпочитает конкретные цвета и запахи, — попыталась остановить Левашова продавщица.

— Возможно. Но я в этом не разбираюсь.

Продавщица укладывала косметику в отдельные пакеты, время от времени поглядывая на странного покупателя, словно ожидая, что он вот-вот рассмеется и скажет: «Да вы с ума сошли. Это была шутка. Может быть, неудачная…»

Но Левашов смотрел куда-то поверх витрины, не замечая ни продавщицы, ни ее рук, упаковывающих косметику, ни пробников дорогих духов, которые она периодически подносила к его лицу.

Он машинально и согласно кивал головой, и тогда она поняла: ему совершенно безразличны и содержимое пакетов, и цена, которую сейчас объявят, и все, что происходит вокруг.

— Ваш товар, — выложив пакет на прилавок, показала на светящееся табло кассы продавщица, — сумма.

— Да, — не удивился Левашов, доставая бумажник и отсчитывая деньги. — Спасибо вам.

— А… — хотела что-то сказать продавщица.

— Что? — Он поднял на нее глаза.

— У вас все в порядке?

— Произвожу впечатление сумасшедшего?

— Нет, почему… — смутилась продавщица и, понимая, что Левашов определил ее отношение к себе, добавила, заметно раздражаясь: — Но выкинуть столько денег…

Левашов нагнулся к ней, сказал доверительным тоном:

— Вы абсолютно правы: быть городским сумасшедшим очень накладно…

И все же магазин на Берсеневской набережной Левашов выбрал еще и потому, что в соседнем доме жил Игорь.

Визит к Игорю был неприятен и неизбежен одновременно, и отложить его было уже невозможно. Они не виделись несколько лет, скорее всего, не увиделись бы еще столько же, но с тех пор как в жизни Левашова появилась Наташа — он знал: наступит день, когда обратиться к Игорю придется. Этот день наступил.

Еще он понял, что не сможет говорить с Игорем будучи трезвым. Раньше смог бы, сегодня — нет. Сегодня ему предстоит не только