стоял слева от крыльца (не тот, на котором я тренировался). Она осторожно положила рыбку на пенёк, придерживая её лапой, и принялась за свой обед: прямо на крыльце уже стояла мисочка, до краёв наполненная варёной картошкой, кусочками курицы и политая какой-то подливкой: Аня, как обычно, вынесла обед и для неё.

Проходя мимо, я на мгновение задержал взгляд на ней. Чёрная шёрстка на солнце отливала синевой, уши с кисточками были насторожены, но взгляд её золотистых глаз был спокоен и направлен исключительно на еду. Она даже не перестала жевать, когда я приблизился, просто мимиоходом проводила меня взглядом. Моя рука сама собой потянулась, чтобы погладить её по макушке: по мягкой, пушистой голове. Она была такой крошечной, хрупкой и милой. Я уже почти коснулся её, почти ощутил под пальцами тепло её шёрстки, но в последний миг отдёрнул руку, сжав пальцы в кулак.

«Не сейчас, не торопись, слишком рано для такого. Тем более, она же не кошка… ну, почти…», — одёрнул я себя.

Вместо этого я просто улыбнулся ей и сказал, стараясь, чтобы голос звучал мягко и доброжелательно:

— Приятного аппетита, Сил.

Она на мгновение замерла, прекратив жевать, и взглянула на меня своими немигающими, янтарными глазами, в которых, как мне показалось, мелькнуло что-то похожее на удивление? А затем, коротко кивнув и дёрнув кончиком хвоста, она вернулась к своему обеду, с новой энергией впившись зубами в курочку с золотистой хрустящей корочкой.

Я усмехнулся про себя и шагнул в дом, где меня встретил густой, тёплый, обволакивающий аромат еды, а мой собственный желудок издал громкое, предательское урчание в предвкушении, разносящееся по всему помещению. За столом, во главе которого уже сидел молчаливый и сосредоточенный Сергей, а у дальней стены, пристроившись на низкой скамье, Гракх, меня ждал табурет, накрытый чистым рушником, и полная миска дымящегося, аппетитного обеда.

Глава 34

Властительница земной тверди

Я постоял несколько мгновений на крыльце, давая обеду улечься в желудке и собираясь с мыслями. Воздух на улице максимально прогрелся, лёгкий ветерок шевелил пыль на дороге. Самое время было приниматься за третью стихию, за ту, что всегда была у меня под ногами, но, как ни странно, вызывала у меня больше всего опаски, если не считать огонь.

Властительница земной тверди, кристаллов, песка и пыли — стихия земли.

В отличие от послушной, текучей воды и невесомого, пронизывающего всё воздуха, земля всегда казалась мне чем-то инертным, неподатливым и тяжёлым. Она не хотела меняться, не желала подчиняться. Её нужно было ломать, дробить и плавить, иначе она оставалась просто камнем и глиной. И всё же, трактат о дыхании камня и покое обещал, что при должном терпении и смирении камень можно не только сломать, но и уговорить. Я хмыкнул про себя, вспомнив эти витиеватые формулировки.

«Ладно, посмотрим, насколько они состоятельны на практике…»

Я спустился с крыльца и присел на корточки прямо у дороги, там, где плотно утрамбованная земля переходила в более рыхлую, подсохшую пыль. Провёл пальцем по поверхности, ощущая тепло, шероховатость, мелкие песчинки и комочки. Затем зачерпнул небольшую горсть: сухую, серую, почти пепельную на ощупь. Начал я просто: попытался сжать эту россыпь у себя на ладони, не сжимая пальцы в кулак, а чистой силой воли. Я представил, как моя рука становится «магнитом», как моя воля просачивается в каждую пылинку, в каждую крупинку кварца и полевого шпата, заставляя их притягиваться друг к другу, слипаться в единое целое.

Сначала ничего не происходило. Затем, потихоньку, я почувствовал лёгкое сопротивление, какое-то движение. Крошечные, едва заметные глазу отдельные песчинки начали смещаться, подкатываться друг к другу. И, спустя несколько секунд сосредоточенного усилия, отдельные рассыпанные крошки соединились в один сухой комок размером с лесной орех. Он неровный, серый, рыхлый лежал у меня на ладони. Я попробовал приподнять его чуть выше, оторвать от руки.

И тут же, стоило мне на миг отвлечься на пролетевшую над головой ворону, мысль прервалась, а комок рассыпался с лёгким шорохом на свои элементы, образовав на ладони небольшое облачко дорожной пыли, осевшее на кожу и рубаху. Я вздохнул и стряхнул руки.

«Неподатливая, инертная. Но можно попробовать иначе…»

Я снова зачерпнул земли и попытался не просто собрать её в кучу, а именно сжать, спрессовать, вложить в неё намерение стать твёрдым, плотным комком, способным сохранять форму, несмотря на свою сухость. Я напряг волю сильнее, ощущая, как мана в моём резервуаре приходит в движение, как она перетекает по рукам, концентрируясь в ладони. Песчинки начали двигаться быстрее, втягиваясь в центр и утрамбовываясь. Комок рос и становился плотнее. Я сжимал его чистой духовной силой, представляя, как даю ему твёрдость и форму без единого намёка на влагу. И наконец, у меня на ладони образовался более-менее стабильный конструкт: плотный, хоть и всё ещё хрупкий, сухой земляной шарик, который не рассыпался мгновенно, после моего «отпускания», а послушно лежал, дожидаясь моего следующего приказа.

Да, я не забыл, что, к примеру, магистр Скалз при работе пользовался целым ритуалом: начертанием магических кругов и рун на земле, произнесением нараспев заклинаний на древнем языке. У него был и посох, скипетр с малахитом, выполняющий роль усилителя и фокуса воли. Как и почти все маги в этом мире, он не мыслил себя без ритуальной атрибутики: слов, жестов, чертежей, компонентов, молитв и ритуалов.

Однако, подчерпнув с полной грудью из книг и трактатов Элиаса Зольника, особенно из размышлений о пяти заповедях, которые, если покопаться и применить аналогии, были пятью законами термодинамики этого мира, и переварив это в свете своих собственных, всё ещё сохранившихся премудростей из прошлого «информационного века», я пришёл к чёткому убеждению: тренироваться и выращивать свою магическую основу, строить своё понимание магического мира лучше без всяких усилителей, подпорок и костылей. Без заклинаний-ярлыков, без магических посохов, без ритуальных кругов, без веры в божеств, вероятно, якобы дающих силу.

Тем более, что во всех этих тонкостях пантеона, которому поклонялись в Аргонисе и окрестностях, я разбирался слабо. Моим наиболее близким «богом» был Агнбер, или Агн’бъйор — древнее божество огня и горна, покровитель кузнецов и изобретателей. Но даже в него я верил весьма условно, скорее отдавая дань традиции и используя его имя больше как удобную метафору огня, горна и созидания, нежели как реальную сущность, следящую за мной с небес.

Мне было искренне интересно: а что смог бы сделать такой, казалось бы, опытный колдун, как Скалз, без всех этих игрушек и заклинаний? Смог бы