к ладони и обратно: туда-сюда, точно приучая стихию слушаться. Затем под углом, по диагонали к основанию ногтя. И в конечном итоге: оторвать её от пальца и заставить парить в воздухе, подняв её почти вертикально вверх.

К моему удивлению, это оказалось на удивление просто. Даже проще, чем воздух. Капля послушно перекатывалась по коже, следуя за моей волей, как дрессированная блоха. Она не сопротивлялась, не норовила разбиться или испариться мгновенно. Когда я мысленно приказал ей оторваться от пальца и повиснуть в воздухе, она плавно, словно нехотя, однако отделилась от кожи, образовав крошечный, идеально круглый шарик, и замерла в сантиметре от подушечки пальца, чуть покачиваясь, отражая в своей прозрачной глубине дневной свет.

Я был ошеломлён. Хотя, если подумать, всё было логично. Здесь была всего одна капля. Она и так спокойно поддерживала своё состояние «капли» благодаря силам поверхностного натяжения даже без моей помощи. Мне не нужно было тратить большие усилия на то, чтобы удерживать её форму от распада, как в случае с мини-торнадо или с тем острым лезвием ветра. Моя задача была лишь в том, чтобы придать ей направление движения или компенсировать притяжение вниз. Единственное, что ей грозило — это испариться в летнюю дневную жару. Но воды у меня было много, и я при необходимости мог просто окунуть палец обратно в ведро и начать заново.

Я поиграл с одной каплей несколько минут, заставляя её описывать круги, восьмёрки, поднимать и опускать её. Потом перешёл к следующему этапу: я заставил каплю «приземлиться» обратно на палец, а затем попытался отделить от неё вторую, не соединяя их в одну большую обратно. Изначально они норовили то и дело слиться обратно, притянуться друг к другу, как две капли ртути во время движения. Но я держал между ними ментальный барьер, невидимую стену. И это работало. В итоге: две капли, размером с горошину каждая, парили и летала в воздухе на расстоянии пары сантиметров друг от друга, слегка подрагивая, как два студенистых тела.

Я осторожно, с нарастающим напряжением, добавил третью. Потом четвёртую. Руки уже начинали слегка дрожать, а на лбу выступила испарина, не имеющая отношения к жаре. Концентрация требовалась колоссальная: удерживать четыре отдельных сгустка воды в левитации, не давая им соприкоснуться, упасть или слиться меж собой. Между моих ладоней плыли четыре капли, сверкающие на свету, похожие на миниатюрную планетную систему. Это было красиво. Но это было жутко тяжело. Я чувствовал, как мана утекает из меня тонкой, непрерывной струйкой, питая эту конструкцию. Или быть может я просто подошёл к ментальному пределу из-за усталости от предыдущих интенсивных упражнений? Мой лоб покрылся потом, и одна капля, самая крайняя, дрогнула и, потеряв опору, упала обратно в ведро.

И я сдался. С моего лба текли уже настоящие ручьи пота, заливая глаза. Я глубоко вздохнул, опустил руки и позволил оставшимся трём каплям упасть обратно в ведро, разбившись о поверхность воды. Вытер лоб рукавом рубахи, набрал полную горсть воды из ведра и плеснул себе в лицо. Холодная, освежающая влага привела меня в чувство, смыла немного усталости и липкий пот.

Затем я направился обратно к крыльцу, чтобы посидеть в тенёчке у стены. Там, в прохладной полутени, я открыл свою поясную сумку и достал второй флакон. Он отличался от первого: жидкость в нём была более жидкой, не такой густой, с ярким, насыщенным синим цветом, пронизанным янтарными прожилками, которые непрерывно двигались, образуя причудливые, ускользающие узоры. Это был эликсир мага-берсеркера — зелье, которое не просто восстанавливало ману, а временно даже расширяло резервуар духа, заставляя волю пылать ярче. Хотя скорее она просто притупляло чувство магического истощения, что было даже опасно и могло привести к ментальным повреждениям, к ране души. Даже если быть максимально острожным, у него была цена: риск потери контроля, головной боли после и долгого восстановления. Потому, чуть помедлив, я достал из сумки второй, меньший флакон, с мутноватой беловатой жидкостью — противоядие от побочных эффектов, сделанное, если я правильно помнил, из отвара красных мухоморов, трав и коры ивы. Я откупорил оба флакона и сделал по глотку: сначала противоядие (горькое, вяжущее, оставляющее металлический привкус), затем — синий эликсир.

Я ощутил, как ментальные силы начали восстанавливаться. Не так быстро и полно, как с первым, самым мощным зельем, но ощутимо. Словно внутренний источник, иссякший до капли, начал наполняться вновь, пускай и не с той скоростью, как хотелось бы. Тревога и возбуждение, уже начинавшие зарождаться где-то в затылке, плавно отступили, развеялись, не успев закрепиться. Приятное, чуть возбуждённое тепло разлилось по телу. Я посидел так ещё с минуту, давая зелью усвоиться, чувствуя, как восстанавливается дух в моих жилах и в кольцах «кольчуги», в которую я целенаправленно перенаправлял часть маны, ощущая возвращение к жизни после изнеможения. Потом я поднялся, поправил пояс с сумкой и решительно зашагал обратно к колодцу, полный решимости закрепить успех в своем обучении.

Глава 33

Повелительница дождей, рек и морей II

Я подошёл к колодцу, чувствуя, как в жилах пульсирует свежая, дарованная эликсиром сила. Голова была ясной, а мана, хвала небесам и синим грибам, плескалась где-то внутри горячим, плотным озером, готовым к новым свершениям. Ведро с водой стояло там же, где я его оставил: на краю сруба, всё ещё храня в себе утреннюю прохладу. Я зачерпнул полную пригоршню, дал ей немного стечь сквозь пальцы обратно, представляя, как жидкая стихия подчиняется моей воле.

На сей раз я решил попробовать иное упражнение, более сложное и динамичное, нежели статичное удержание капель. Я хотел создать единый, непрерывный поток, струю в воздухе, которой можно было бы манипулировать, изгибать её, словно тело змеи или скорее угря. Идея была не в том, чтобы просто поднять сгусток воды, а, чтобы заставить её течь, непрерывно обновляясь и сохраняя связность, двигаться как единое живое существо.

Я глубоко вздохнул, закрыл на мгновение глаза, а затем резко, мысленным толчком, «выдернул» из ведра столб воды. Не просто капли, а тонкую, но плотную струю толщиной в мой мизинец. Вода послушно откликнулась и вырвалась вверх, точно живой, полупрозрачный червяк, извивающийся на солнце. Он повис в воздухе, тускло-серебристый на фоне голубоватого неба, и покорно повинуясь моей воле, начал танцевать причудливый, хаотичный танец.

Сначала это были медленные, плавные движения: водяной «червяк» сворачивался в спираль, растягивался, пытался изобразить восьмёрку. Он был невероятно красивым — или, может быть, мне так казалось от осознания того, что это моих рук дело: