это, — прошептал он и указал на блюдо с цветами, огромными, лиловыми, лепестки их были полупрозрачными, светились изнутри. — Лунные Лилии. Деликатес. Тают на языке. Но... — Пауза, усмешка. — Оставляют интересные ощущения.

Дориан поднял бокал и стукнул ножом по хрусталю. Звон разнёсся по залу, и музыка стихла, разговоры оборвались.

— За нашу гостью! — объявил он громко, и голос разнёсся под мраморными сводами. — За леди Верену! За её смелость! За её... выносливость!

Зал взорвался. Бокалы поднялись, звякнули друг о друга, фейри пили и смеялись, а музыка заиграла снова — громче, веселее, быстрее.

Дориан повернулся ко мне, и его рука легла на мою, направила к ножу.

— Ешь, дорогая, — произнёс он мягко. — Не стесняйся. Всё здесь для тебя.

Я взяла нож. Пальцы дрожали, когда поднесла лезвие к мясу на своей тарелке и коснулась.

Мясо завизжало.

Высоко, пронзительно, звук был почти человеческим, почти детским, и он пронзил уши, прошёлся по позвоночнику ледяными пальцами, заставил каждый волосок на теле встать дыбом. Желудок скрутило так резко, что я почувствовала, как кислота вновь поднялась к горлу, обожгла, и на секунду подумала, что меня вырвет прямо здесь, при всех, на этот чёртов стол.

Я отдёрнула руку. Нож выпал, звякнул о золотую тарелку.

Фейри за столом взорвались смехом — громким, раскатистым, он покатился волной, смешался с музыкой.

— Смотрите!

— Она испугалась!

— Смертные такие нежные!

— Наверное, думала, еда у нас мёртвая!

Дориан тихо рассмеялся и наклонился ближе.

— Всё в порядке, милая, — прошептал он, и в голосе слышалась насмешка, мягкая и жестокая одновременно. — Это нормально. Еда у нас живая. Свежая. Только что... приготовленная. Так вкуснее. Ты привыкнешь.

Он взял мой нож, отрезал кусок — мясо завизжало снова, дёрнулось, забилось на тарелке, — наколол на вилку и поднёс к моим губам.

— Открой рот, — приказал мягко, но в голосе слышалась сталь. — Съешь сейчас или все здесь подумают, что ты отказываешь Королю. А это...

Пауза, глаза сузились.

— Это проигрыш, дорогая. Помнишь?

Я посмотрела на вилку, на кусок мяса, всё ещё слегка дрожавший, пульсировавший, потом на Дориана, и губы мои разжались сами — против воли, против желания, открылись, потому что выбора не было.

Он вложил кусок мне в рот.

Вкус взорвался на языке — сначала сладковатый, почти медовый, даже приятный, но потом металлический привкус растёкся по рту, осел на нёбе, смешался с чем-то горьким, отвратительным. Текстура была тёплой, мягкой, и я чувствовала, как мясо двигается на языке, пульсирует, сжимается, будто крошечное сердце билось прямо у меня во рту.

Желудок скрутило так резко, что на секунду мир поплыл перед глазами, и я зажмурилась, заставила себя прожевать — медленно, через силу, каждое движение челюсти отдавалось волной тошноты, — и проглотила.

Дориан погладил мою щеку, и прикосновение было нежным, почти ласковым.

— Хорошая девочка, — прошептал он довольно. — Продолжай. Всю тарелку. Не останавливайся.

Мой взгляд метнулся через стол — отчаянно, ища хоть каплю поддержки, хоть что-то, удержавшее бы от срыва.

Морикай сидел неподвижный, как статуя. Серебряные глаза смотрели на меня и в них плескалась такая ярость, такое бессилие, такая боль, что сердце сжалось, заболело где-то под рёбрами.

Он видит. Видит, как я ем эту мерзость. Как я сижу между его сыновьями. Как я в ошейнике, как животное.

Что-то в груди разорвалось, и слёзы жгли глаза, но я не дала им пролиться, отвела взгляд, посмотрела на свою тарелку, и пальцы дрожали, когда взяла вилку снова.

Пять ночей. Это только начало. Справишься.

Я посмотрела на стол — весь, от края до края, — пытаясь найти хоть что-то, выглядевшее нормально, хоть что-то, что можно было съесть без содрогания.

Ничего.

Всё было странным, живым, неправильным.

Дыхание участилось и стало рваным, и я сжала край стола, чувствуя, как пальцы немеют, как мир начинает плыть перед глазами.

Элсоран положил руку мне на плечо, лёгкую, но ощутимую, и я вздрогнула от неожиданности.

— Не бойся, — прошептал он, и голос был мягким, почти успокаивающим. — Всё это съедобно. Даже для смертных. Просто... непривычно.

Азриан с другой стороны наклонился, и его пальцы скользнули по моей руке, лежавшей на столе.

— Начни с чего-то простого, — посоветовал он. — Вот, например.

Он указал на блюдо с фруктами, светившимися мягким светом.

— Звёздные Плоды. Сладкие, приятные, почти как ваши человеческие ягоды.

Я посмотрела на фрукт, который он взял и протянул мне, — маленький, голубой, светящийся, — и пальцы мои дрожали, когда взяла его.

Тёплый и мягкий, он пульсировал в ладони, и от этого ощущения — чего-то живого, бьющегося, — холод пробежал по руке, по спине.

— Укуси, — подсказал Азриан мягко. — Просто укуси.

Я поднесла к губам, и фрукт дёрнулся, будто почувствовал тепло рта, и я едва не уронила его, но пальцы сжали крепче, и зубы сомкнулись.

Кожица лопнула.

Сок брызнул — сладкий, холодный, он залил рот, потёк по подбородку, и вкус был невероятным — как мёд, смешанный с чем-то цветочным, искрящимся, будто в каждой капле плясали крошечные звёзды. Мякоть таяла на языке, растворялась, оставляя послевкусие мяты и чего-то ещё, чего я не могла назвать.

— Вкусно? — спросил Дориан, и в голосе слышалась насмешка.

Я кивнула, не в силах говорить, и проглотила.

Мир качнулся.

Резко, неожиданно, краски вспыхнули ярче, звуки стали громче, и я почувствовала, как что-то тёплое разливается по телу, по венам, заполняет голову лёгкой дымкой.

Дурманом. Фрукт был дурманом.

Дориан рассмеялся, видя моё лицо.

— Ах да. Забыл предупредить. Звёздные Плоды имеют... побочный эффект. Но не волнуйся. Это пройдёт. Часа через три.

Он налил мне вина, тёмно-красного, переливавшегося в бокале, менявшего цвет, и протянул.

— Пей, дорогая. Запей. Так легче.

Ужин продолжался, бесконечный, мучительный, и я ела, что мне подавали, пила, когда наливали, пока желудок не скрутило в узел, пока мир не превратился в размытое пятно красок и звуков.

Дориан хлопнул в ладоши резко, и музыка оборвалась.

— А теперь, — объявил он, и голос разнёсся по залу, — развлечения! Как положено на любом приличном пиру!

Зал взорвался аплодисментами.

Свет погас. Свечи потухли разом, оставив только слабое мерцание, и в центре зала вспыхнула магия, серебристая, она закружилась, сплелась в светящиеся фигуры.

Танцоры.

Они материализовались из света. Фейри в развевающихся одеждах, почти прозрачных, тела их двигались плавно, изящно,