— Объятие помогло бы? — спрашивает он.

Я подтягиваю колени к груди.

— Нет. Всё нормально. Я в порядке.

— Ладно. Просто скажи, что тебе нужно.

— Думаю, немного сна. Уже почти четыре.

Он кивает и начинает убирать игру.

Я смотрю на него, поражённая тем, насколько уверенно он выглядит, просто складывая настольную игру. Мне интересно, так же быстро и уверенно двигаются его руки, когда он делает снимок, и было ли у него такое же решительное выражение лица, когда он фотографировал то торнадо.

— Но, может быть, — осторожно говорю я, — ты мог бы уложить меня?

Когда его пальцы замирают на стопке жёлтых сотен, я спешу уточнить:

— Не сексом. Просто было бы приятно, если бы ты минутку полежал со мной. Может, рассказал историю про одно из мест, где ты был.

— Конечно. — Он прочищает горло, хотя это мало сглаживает хрипотцу. — Я могу.

— Спасибо. И, знаешь… похоже, ты всё-таки оказался джентльменом.

Проходит несколько долгих секунд.

— Это точно не то слово, которым я бы себя описал.

В спальне я закрываю дверь, чтобы переодеться в пижаму, потом впускаю Грейсона и забираюсь под одеяло. Он выключает свет, погружая нас в освобождающую темноту. Когда он ложится на кровать, матрас прогибается, но ощущается это скорее как снятый груз, чем как добавленный.

Я думаю придвинуться к стене, но после той партии в «Монополию» чувствую себя ближе к нему, чем к кому-либо за очень долгое время.

К чёрту, решаю я. Жизнь коротка.

Прижимаюсь к нему, укладывая щёку на твёрдую плоскость его груди. Я стараюсь не замечать, насколько хорошо мне подходит это место. Зато замечаю руку, обнимающую меня, пальцы, робко играющие с моей поясницей.

— Про какую страну хочешь послушать? — спрашивает он.

Я думаю, не мерещится ли мне дрожь в его голосе.

— Про твою любимую. Про Египет.

— Египет. — Его тон становится почти благоговейным, будто он смакует каждую букву. Мне точно кажется. — Хороший выбор.

Мои ресницы скользят по щекам, пока он рисует мне картины словами, пропитанными дымом. Он рассказывает о ярких пыльных площадях и организованном хаосе мужчин, перегоняющих коз по пустынным песчаным дорогам. О особой сладости запаха воды в пустыне. О каменных храмах, розовеющих на закате, и невозможном благоговении от прикосновения голыми пальцами к тысячелетним иероглифам.

Я впитываю всё это. Чувствую тяжесть истории, величие пирамид, поцелуй сахарского ветра на коже.

— Я бы хотела туда поехать, — говорю я в темноте. — Когда-нибудь.

— Тебе стоит. — Он поворачивается ко мне, обхватывая ладонью мою щёку, и я сжимаюсь, зная, что у меня не хватит сил отказать ему, если он попытается поцеловать меня прямо сейчас.

Но он лишь заправляет прядь волос мне за ухо и говорит: — Спокойной ночи, Мина.

— Спокойной ночи, — шепчу я в ответ.

— Ты справишься одна?

Я знаю, о чём он спрашивает — о безопасности, но и о том, хочу ли я, чтобы он остался.

— Всё будет хорошо.

— Хорошо. — Он слышно сглатывает. — Дверь можно запереть?

— Да. Ключ под гризли.

Матрас выпрямляется, и он уходит, не сказав больше ни слова. Через минуту во дворе рычит что-то мощное и низкое.

Долго после того, как звук гравия под колёсами затихает, я лежу в темноте с открытыми глазами, жалея, что не попросила его остаться.

До

Я замечаю ожерелье во время прогулки по центру Оаху.

Витая серебряная цепочка поблёскивает в витрине ювелирного магазина, и я останавливаюсь, прижимая пальцы к стеклу. Ожерелье лаконичное, простое. Идентичное тому, которое Майкл потерял в день, когда его посадили.

Шум машин и пропитанное солью солнце отступают, тропический бриз сменяется запахом карамельного попкорна. Я мысленно возвращаюсь к тем ночам в нашей квартире в Сиэтле, которые неизменно заканчивались тем, что мы с Майклом целовались на диване или шептались в темноте. Я до сих пор чувствую, как цепочка путалась вокруг моих пальцев, когда я проводила ладонью по широким линиям его груди.

Моя рука опускается. Господи, это было будто в другой жизни. Я даже не помню, когда мы в последний раз пользовались той попкорницей, только то, что мы привезли её в Сигроув, когда переехали. Я запихнула её в шкаф рядом с посудомойкой, и, кажется, с тех пор она ни разу оттуда не доставалась.

Я делаю шаг от витрины, потом останавливаюсь, не в силах заставить ноги идти дальше. Пять минут спустя я выхожу из ювелирного магазина с пакетом в руке.

Вернувшись в отель, я нахожу мужа на нашем патио с видом на Тихий океан — он наверстывает почту. Рядом с ноутбуком в высоком стакане запотевает безалкогольная пина-колада.

Насыщенный ароматами цветов ветерок треплет его коротко остриженные волосы. Обычно я ни за что не стала бы отвлекать его от работы, но здесь…

Я подкрадываюсь сзади, ставлю пакет и закрываю ладонями ему глаза.

— Угадай кто?

Я чувствую, как он улыбается, щёки упираются в мои ладони.

— Мой самый любимый человек на свете?

— Нет, — шепчу я ему на ухо. — Просто твоя жена.

Когда я убираю руки, он захлопывает ноутбук и разворачивает кресло ко мне. Я забираюсь к нему на колени. Эффект мгновенный, и я даже не знаю, что заводит меня больше — готовность, с которой он бросает работу, или то, как его руки сжимают мою талию.

— Я тебе кое-что купила, — говорю я, задыхаясь.

— Правда? — Его большие пальцы выводят круги по моим тазовым костям, он знает, как я это люблю, но теперь почти никогда не находит на это времени. — Дай угадаю. Это мокрое? Гладкое? И на вкус чуть-чуть как мёд?

Я зажмуриваюсь, когда его пальцы скользят вверх по бокам. Трудно поверить, что он ещё ни разу меня не поцеловал, и всё же в его прикосновениях есть нечто большее, чем похоть. Почтение. Почти поклонение.

И всё-таки, если он решит прижать меня к кровати, а потом мы отметим конец нашего шестидневного воздержания, я вряд ли смогу отказаться.

— Знаешь, по-моему, это как раз всё это и есть.

— О, отлично. — Его руки опускаются. — А то я тут сидел и думал, как бы мне уговорить кого-нибудь принести ещё одну пина-коладу.

Я открываю глаза и вижу, как он ухмыляется.

— Пина-колада, — бесцветно повторяю я. — Ты засранец.

— И ты меня за это любишь. Ну так что ты мне на самом деле купила?

Я смотрю на него сквозь прищуренные ресницы. Ладно. Хочет играть — поиграем.

— Ты узнаешь, если позволишь мне надеть это на тебя.

Он распластывается в кресле, как морская звезда.

— Прошу.