так что пришлось, не разбирая дороги, побыстрее вывалиться наружу. Стоило отползти на пару метров и обернуться, как старая будка сложилась вовнутрь. Стены сломались и упали, крыша провалилась, подняв облако душной вонючей пыли.

Стены барского дома устояли, а вот пространство между ними, служившее когда-то танцплощадкой, полностью провалилось, превратившись в нечто вроде неглубокого оврага.

— Господи помилуй, — прошептала где-то рядом тётя Валя.

Тома же, сидя на коленях, мысленно себя обследовала. Руки-ноги на месте. Сгибаются и слушаются. Глубокий вдох. Выпрямилась. Всё нормально, нигде не болит, значит, рёбра целы. Отлично. Зрение, слух. Всё работает. Теперь голос.

— Тёть Валь, вы как? — хрипло произнесла Тома. Голос пошёл, но горло будто песком забито.

— Приемлемо, — просипела Вальпургия Карловна, отряхиваясь. — Жить буду.

Тома в ответ лишь кивнула. С трудом распрямила пальцы, которыми сжимала свой лунный камушек. Убрала его в карман. Снова вдохнула и выдохнула. Потом позвала:

— Ром, ты где? Цел?

Ответа не последовало. Пульс зачастил, ладони вспотели. Тома уже громче, никого не стесняясь, произнесла:

— Рома! Красин! Ты где⁈

В ответ лишь покряхтела Вальпургия Карловна. Обе они, молодая девушка и пожилая согнутая бабуля, стояли у танцплощадки, провалившейся в костяной подвал, и осматривались. Деревья, старые разваленные стены. Рухнувший пол-потолок. И они вдвоём. Рома пропал.

Его, видимо, завалило. Только не это! И что делать? Может, он ещё жив?

— Надо… надо, надо… — Тома бессмысленно топталась на месте не в силах сообразить, что надо делать. — Вызвать… этих, как их…

Нет, они могут не успеть. И что теперь, самим копать? Да тут кладка какого-то там лохматого века, руками не разгрести. Значит, надо звонить. Тома достала смартфон, но пальцы не слушались, в глазах всё двоилось, так что она даже разблокировать свой аппарат не сумела. Господи, какая же она никчёмная и тупая! Рома её спас от этого жуткого чучела, а она ему теперь помочь не может! По щекам потекли горячие слёзы. Тома стояла и ревела от бессилия.

И тут получила шлепок под зад. Да такой мощный, что даже подпрыгнула.

— Отпустило? — мрачно спросила тётя Валя.

— Да, спасибо, — прошипела Тома, растирая больное место.

Тётя Валя провела рукой по глазам. А из-за её плеча на Тому таращилась девица со стрижкой-каре. Вроде бы знакомая. Она открыла рот, но никакого звука не произнесла. Зато вдруг превратилась в другую, молодуху в сорочке, с растрёпанной косой и ссадинами по лицу.

Тётя Валя замерла и покосилась на плечо. Девица тоже по-рыбьи открывала рот, но слова так и не прозвучали.

Тогда Вальпургия Карловна опустила веки, вдохнула и внезапно выпрямилась. Раскрыла глаза и, таращась в пространство, сразу несколькими голосами выдала:

— Самое старое дерево!

Потом резко выдохнула и согнулась обратно. Все призраки вокруг неё растворились в лунной ночи.

Глава 22

Кровавые плоды проклятой яблони

— Самое старое дерево, — шёпотом повторила Вальпургия Карловна и сразу закашлялась.

Тома же просто сцепила пальцы до боли и лихорадочно осматривалась. Да в этом дурацком парке тысяча деревьев! И какое из них самое старое? И вообще — при чём здесь какая-то древняя коряга⁈

— Это должно быть особое дерево, — хрипло произнесла тётя Валя, хлопая себя по груди. — Скорее всего, там Горина и проводила свои обряды. И саму её, возможно, там и зарыли. По крайней мере, какую-то часть.

— Ну и где его искать⁈ — сорвалась на плачущий крик Тома. — Пока мы тут топчемся, Горина Рому на куски разорвёт!

— Это да. — Тётя Валя поскребла подбородок. Потом щёлкнула пальцами. — Вот что. Раз это дерево особенное, оно, скорее всего, где тут, рядом с домом. Горина наверняка любила глянуть на него из окна. Полюбоваться плодами своих трудов неправедных. Маньяки часто так делают.

— Да тут их сотня! — выкрикнула Тома, разведя руками. Потом вдруг вспомнила старую дряхлую, гнилую насквозь яблоню, на которую она как-то вязала ленточку.

Так, где там эта деревяшка? Точно. Тома молча обогнула бабулю и направилась вдоль старой стены, рассекая густую крапиву, как ледокол арктические толщи.

В этот момент парк снова озарился лунным светом, как будто в подтверждение правильности направления. Тома прибавила шаг и скоро добралась до старой покосившейся яблони, росшей метрах в двадцати от бывшего крыльца дома Гориной.

В прошлый раз, когда Тома вязала на старый сухой ствол красно-белую ленту, коряга представляла собой жалкое зрелище — слоящаяся кора была покрыта многолетними лишайниками и паутиной, обломанные ветки отваливались, от гниющих корней шла мерзкая болотная вонь.

Теперь само дерево выглядело получше — уже стало похожим на обычную садовую яблоню с листьями и мелкими плодами. Только вот какой ценой.

Тома почти побежала и наконец вывалилась из травяных зарослей прямо к дереву. Рассмотрела, что светлело там у корней, и чуть не закричала в голос. Пепельно-бледный Рома сидел, привалившись спиной к стволу и свесив голову на бок.

Руки были заведены назад, за ствол. Тома упала на колени рядом с Ромой и попыталась чуть-чуть его встряхнуть, но ничего не вышло — только голова слабо качнулась из стороны в сторону. Зато ладони мигом намокли.

Оказалось, вся Ромина одежда была пропитана кровью, стекающей под корни яблони. Кровь капала с мокрых краёв футболки и даже из распоротых джинсов. Земля стала чёрной и влажной, дерево наливалось силой, стремительно покидающей Ромино коченеющее тело. Его кожа истончалась, становясь похожей на марлю, из-под неё выступали ещё слабо пульсирующие тёмные вены.

— Ты забрала моего возлюбленного, я взяла твоего, — донёсся из-за дерева мерзкий тонкий голосок.

Тома подняла взгляд и увидела, как Ада, мерзко щерясь, пряталась за дерево, обнимая ствол бледной корявой ручищей.

— Убью, — беззвучно проговорила Тома и вскочила.

Она обежала дерево с другой стороны и столкнулась лицом с противной скалящейся рожей. Сжав в руке лунный камень, со всей силы лупанула по Адиной рельефной скуле, её гордости, выпячиваемой на всех фотографиях. Под пальцами что-то треснуло, Ада покачнулась и попятилась.

Но потом снова выпрямилась и повернулась к Томе, чтобы получить пинок в упругий живот. Ада согнулась и, кажется, зарыдала. Но потом подняла бледное измятое лицо, и оказалось, что она снова смеялась окровавленным ртом.

— Деточка, что мертво, то умереть не может, — багрово осклабилась Ада.

— Вот и славно, — выплюнула Тома. — Вечно будешь гнить заживо по кускам.

Тома с разбегу сшибла Аду с ног, села сверху