— Стоит ли тебе так делать? — спросила я.

Она схватила трость, висевшую на спинке одного из стульев.

— Ты стукач?

— Я просто пытаюсь завязать разговор с угрюмой кирпичной стеной.

— Мне заменили тазобедренный сустав. Всезнайки в реабилитационном центре утверждают, что мне нужно ещё несколько недель передвигаться с ходунками.

— Да, Опал. Я уверена, что недобросовестные медицинские работники придумывают правила просто для собственного развлечения, не имея для них никаких научных оснований.

— Меня ранит твой сарказм. Тебе трудно следить за разговорами в шумных местах?

— А?

— Тебе трудно...

— Прости. Я и не подозревала, что мы начинали с середины разговора. Эм, да. Наверное. Я даже перестала ходить в свой любимый винный бар в городе, потому что там были бетонные полы и кирпичные стены, и шум просто отражался эхом от всего вокруг.

— Тебе трудно следовать устным указаниям?

— Что?

— Ты иногда спрашиваешь «Что?», хотя и слышала вопрос, но тебе кажется, что твоему мозгу требуется несколько дополнительных секунд, чтобы осмыслить услышанное?

— Как ты...? — я умолкла.

— Сколько раз тебе приходится перестирывать бельё, потому что ты забыла, что оно было в твоей стиральной машине?

— Я не понимаю, что здесь происходит. Ты что, какой-то раздражительный экстрасенс?

Игнорируя меня, она переключила своё внимание на книги на стене.

— Если бы я сказала, что прямо сейчас хочу научить тебя играть в карточную игру или что ты нужна мне, чтобы собрать мой новый журнальный столик, ты бы сразу начала искать предлоги, чтобы уйти?

— Очевидно же. А что? Ты пытаешься избавиться от меня?

— Ты прерываешь других на полуслове?

— Нет, — меня охватило облегчение от того, что всезнающая леди знала не совсем всё.

— Или ты раньше перебивала других, но в детстве тебя исправляли, и теперь в каждом разговоре ты тратишь все свои усилия на то, чтобы не перебивать, при этом продолжая держать в уме то, чем хотела поделиться, пока не поймёшь, что даже не слышишь, о чем с тобой говорят?

Чёрт возьми.

— Дома тебе приходится оставлять важные документы или предметы на виду, чтобы не забыть об их существовании?

— У многих людей есть стопка «важных» документов, — сказала я, защищаясь.

— Тебе всё время стыдно? Как будто ты плохой человек и боишься, что однажды все узнают?

Сбитая с толку, я медленно опустилась в кресло.

— Ты пьёшь алкоголь не потому, что тебе этого хочется, а потому, что это успокаивает твой мозг?

— Кто ты такая и откуда тебе все это известно?

Опал взяла с полки книгу и подошла к столу.

— Близкие люди называют тебя импульсивной? У тебя был вспыльчивый характер, из-за которого ты попадала в неприятности, когда была моложе? Ты цепляешься шлёвками ремня за ручки выдвижных ящиков? У тебя в голове постоянно звучит голос, который тебя критикует? Ты чувствуешь себя неуспевающей по сравнению со всеми остальными в твоей жизни?

Я подняла руки.

— Ты что, гадалка какая-то?

Она взяла вторую книгу и, прихрамывая, направилась ко мне через комнату. Она бросила мне на колени обе книги с названиями.

— СДВГ.

— Подожди. Что?

Кончиком трости она ткнула в верхнюю книгу.

— СДВГ. Синдром дефицита внимания и гиперактивности. Я предполагаю, что у тебя он есть. В тяжёлой форме. Это поможет.

Я взглянула на книги у себя на коленях.

— Прошу прощения, разве это не то, что бывает у мальчиков в начальной школе?

— Ты мальчик в начальной школе?

— Насколько мне известно, нет.

Хотя чувство юмора у меня как раз такое.

— Тогда нет, это не так.

— С чего ты взяла, что у меня... это? Это твоё странное хобби — диагностировать у незнакомцев болезни?

Опал указала на рамку на стене.

— Извини, малыш. Настоящий врач. Психолог, сорок лет специализации на постановке нейротипичных диагнозов.

— Хорошо, но, без обид, ты была хороша в своей работе? Потому что твои навыки общения с людьми что-то вызывают сомнения.

Она указала на целую полку наград и сертификатов.

— Я не была хорошей. Я была лучшей. Теперь я старая и на пенсии, так что я не обязана позволять пациентам самим находить ответы. Поэтому я говорю тебе. У тебя СДВГ. А теперь иди и сделай что-нибудь с этим.

— Я пришла сюда, чтобы поговорить с тобой о писательстве. Я не знаю, что с этим делать, — мой мозг бурлил, как вода в ванне, стекающая в сливное отверстие.

— Прочитай книги. Пройди один из восьми миллионов онлайн-тестов. Ставлю сто баксов, что твой результат будет зашкаливать. И, учитывая, что я работала с несколькими сотнями пациентов с СДВГ, на твоём месте я бы не стала ставить деньги против меня.

Я на секунду закрыла глаза и снова открыла их.

— Ты хочешь сказать, что может быть причина, по которой я такая, какая я есть? Типа, я на самом деле не глупая и безответственная?

Нотка надежды в моём голосе прозвучала жалко даже для моих собственных ушей.

Опал сжалилась надо мной и пододвинула один из своих обеденных стульев.

— Послушай, девочкам и женщинам обычно ставят диагноз поздно, потому что их симптомы выглядят по-другому. Это обычно означает, что ты растёшь с раздражёнными родителями и учителями, которые думают, что ты просто не прикладываешь усилий. Из-за этого возникает невыносимый стыд. Бла-бла-бла. Итог: это излечимо. Почитай книги.

— Значит, я действительно могу что-то сделать с этим... беспорядком, в который я превратилась?

— Да. Тебе повезло, что у тебя одно из самых излечимых хронических заболеваний в мире.

Я усмехнулась.

— Какая я везучая.

— Почитай книги. Поговори с кем-нибудь, кто не является мной, потому что я на пенсии и не хочу выполнять эту работу с кем бы то ни было. Я своё отработала. С меня хватит. Окей?

— Океееей.

— Хорошо. А теперь вернёмся ко мне, — она с трудом поднялась со стула.

Я подняла глаза от книг.

— К чему именно вернёмся?

— Я притащила тебя сюда не по доброте душевной, знаешь ли. Я не какая-то странная благодетельница, которая диагностирует незнакомцев и даёт им надежду на будущее. Я стара. Но, возможно, я не готова стать полностью невидимой, — она подошла к консоли под телевизором и, опираясь на трость, выдвинула нижний ящик.

Я вытянула шею, чтобы посмотреть, что внутри, и скрестила пальцы, чтобы это не оказалась коллекция скрапбукинга.

— Боже мой. Это что... — я вскочила с кресла и опустилась на колени на пол.

— Я потратила сорок лет, пытаясь исправить людей в реальной жизни. Иногда было проще придумать их, а затем исправить на бумаге.

— У тебя буквально целый ящик рукописей. Можно мне? — спросила я, внутренне приготовившись ликовать.

— Я уже жалею об этом.

Я