– Я впервые слышу такое слово, – честно призналась я.

Она растерянно смотрела на меня, явно подыскивая слова для объяснения:

– Ну, нам нравится, когда к нам кто-то приходит, и мы наблюдаем.

До меня стал медленно доезжать смысл услышанного:

– То есть у вас такие сексуальные игры? Вы свингеры? – решила я продемонстрировать, что все-таки я в теме, при этом про себя чертыхаясь темпам сексологического развития масс.

– Нет, мы сначала были свингерами, а потом… ну, увлеклись этим, – сказала она и впервые за встречу подняла на меня глаза.

Далее она мне во всех подробностях рассказала об их семейном увлечении, порвав мне все шаблоны, сложившиеся о ней и их семье. Мой когнитивный диссонанс[123] бил в набат в каждой клеточке моего мозга: к моменту разговора у меня сложилось уже достаточно стойкое впечатление о ней, и теперь, как карточный домик, вся картинка стремительно рассыпалась. Ее предельная откровенность о том, что для них привычно, как стакан воды натощак, никак не хотело совмещаться в моей голове. Но это не имело ровно никакого значения: информация, словно винт, пробуравливала мне мои представления и вкручивалась в мое сознание – хотело оно того или нет.

– Не скрою, я растеряна от твоего рассказа, но моя растерянность никак не означает, что мы не можем об этом говорить. Скорее, это неожиданность, нежели даже растерянность. Все, что ты рассказывала о себе, о вас с мужем, не касаясь вашей сексуальной жизни, скажем так: плохо вяжется с тем, что ты рассказываешь о ваших потаенных садах.

– Да, я знаю. Я сама часто думаю, что внешняя жизнь и жизнь кроватная, наверное, у многих очень разные.

– Но когда ты захотела поделиться своим, мягко говоря, необычным опытом, что тебя привело к этому желанию? Ты что хочешь от нашего разговора об этом?

– Понимаешь, я ждала твой вопрос. Я не люблю всего этого. Я делаю это ради мужа, которому нравится свингерство: у нас есть две пары, мы с ними регулярно общаемся в этой теме. Но он все время хочет чего-то нового. И вот чуть больше года назад он стал регулярно приглашать молодых людей к нам в гости, ну, чтобы он наблюдал. Он тащится от этого, а я никогда не могла и не могу сказать, что меня уже просто тошнит от этих костюмов, бесконечных париков, игр с теми, кого я вообще не знаю. Он требует, чтобы я придумывала сценарии, с неожиданными для него сюжетами, иногда подбрасывает свои идеи. В общем, всему этому уже много лет, а я больше не могу. Я хочу совсем других отношений, – она замолчала, а мы какое-то время сидели молча. Не знаю, о чем мы в этот момент думали обе, но мне показалось, что мысли были об одном: от таких, как он, не уходят.

– Но тогда что делать? – я не заметила, как задала его вслух.

– Я признаюсь, к тебе я пришла именно из-за этого. Когда мы с тобой стали заниматься терапией, я заметила, что мне все труднее играть в то, во что я не хочу играть. Но мне страшно ему сказать правду. Он думает, что мне все очень нравится. Я как-то сделала попытку намеком, на что он мне сказал в очень резкой форме, что тогда он начнет уходить сам, что знает места, где его ждут с большими надеждами. Он так и сказал: «Подумай, что тебе безопасней, во всех смыслах», и я сдалась. Я боюсь остаться без него и всего того, чем я сейчас могу пользоваться.

– Я вернусь к своему вопросу, – повторила я, – что же ты тогда хочешь от нашей встречи? – в моей голове крутилось несколько вариантов, с чем мы можем работать, но я хотела, чтобы она сама сформулировала свое желание.

– Я не знаю, но я чувствую, что вся эта история… – она долго подбирала слово. – Ну как будто она растлевает меня, нас. Я хочу сохранить себя той, которой я была. Я чувствую, что я меняюсь: мои чувства к нему уходят, иногда появляется во мне какая-то животная похоть. Но понимаешь, после всех этих игр он становится для меня никаким. Он всегда был вялым и ленивым партнером. И еще у нас начались скандалы, которые стали повторяться регулярно, через пару дней после «гостей» он закатывает сцены ревности, приходит прямо в ярость. Я его боюсь в эти минуты. Я ведь вижу, наши отношения не становятся лучше ни в постели, ни вообще.

Пока она мне рассказывала очередные подробности, я сидела и вспоминала нашумевший в 90-е годы фильм Романа Полански «Горькая луна»[124]. Но главное, даже не сюжет фильма, а последние его кадры, которые прокручивались перед глазами, как заевшая пластинка.

Эта встреча разделила нашу терапию на до и после. Она стала осознаванием ее внутренней Лилит, образ которой начал проступать из фона с первых минут сессии, ставшей переломной в ее терапии отношений с мужем: она была искусительно прекрасна, но почему-то от этого становилось не по себе и даже жутковато. В те годы еще не была написана книга «Пятьдесят оттенков серого», не создан фильм по ее мотивам[125]. И я, думая о ней, размышляла тогда, что еще совсем недавно, при первой встрече с нею, не могло возникнуть даже мысли о том, что ее мазо-характер станет центром нашей терапии, а еще через какое-то время расцветет Лилит с таким сексуальным опытом.

Почему-то после новой страницы в нашей терапии у меня по нарастающей поползли разного рода опасения: я не люблю выпущенных из бутылок джинов. Это редко приводит к хорошим последствиям, а без последствий освободившиеся джины нас не оставляют. Вот и она – выпустила своего джина, только в образе Лилит. Борясь со своими опасениями, я потащила их на супервизию, чтобы прояснить, стоит ли делиться с нею моими тревогами по ней.

В те годы моему терапевтическому опыту было лет пять, он стоял еще совсем «на цыплячьих ножках», и это было неважно, мудра я, компетентна ли – опыта было мало. Я элементарно не понимала, какую правду клиенту говорить, а что лучше фильтровать, чем поделиться, а что попридержать. Но при всем при этом я упорно была уверена в том, что в семье моей клиентки расцветает не просто садо-мазо ситуация, а проклевываются первые ростки обоюдной жестокости в отношении друг друга. Вечно крутящееся и меняющееся местами садо-мазо рано или поздно снимет с каждого из них свой оброк, да не в