когда им хотелось плакать.

Улыбка Эвы отчего-то потухает, и она тут же старательно прячет взгляд, уставившись в меню. Хочется спросить, в чем дело, но спустя мгновение я понимаю, что лучше не спрашивать. Не уверен, что готов услышать то, что она скажет.

– Готовы сделать заказ? – из ниоткуда появляется официантка, отвлекая меня от моих мыслей. Она явно новенькая, потому что мне приходится прочесть имя на бейдже, чтобы ответить.

– Да, Лили, мы готовы.

Девушка кивает и тут же добавляет.

– Есть ли у вас аллергия на что-нибудь?

– Только если на людей. – бормочет Эва, но в ту же секунду осознав, что произнесла это вслух, краснеет до самых кончиков ушей.

Я не сдерживаю смех.

– Не думаю, что у них в меню есть люди, детка. – сквозь смех отвечаю, и Эва бросает на меня резкий хмурый взгляд.

– Я…

– Знаю. Ты милая, когда говоришь все, что думаешь.

Она приоткрывает рот, но скорее от удивления, нежели для того, чтобы что-то сказать. Сглотнув, делает глубокий вдох и бросает тихое:

– Выбери ты.

– Нам две жаркие ночи. – выпаливаю, не сводя глаз с Уоллис.

Ее брови тут же взлетают вверх, что снова вызывает у меня смех. Официантка коротко кивает и забрав одно меню, убегает к другому столику.

– А что…в них?.. – спрашивает Уоллис, спотыкаясь на каждом слове.

– Что включает в себя жаркая ночь? – понижаю голос, прекрасно осознавая двусмысленность своих слов. Она замирает, хлопая своими длинными ресницами, и медленно кивает.

Подаюсь вперед.

– Правда хочешь знать, Уоллис?

Еще один кивок, и я понимаю, что она задержала дыхание.

Ухмыльнувшись, снова откидываюсь на спинку стула, и пожимаю плечами.

– Понятия не имею. Все блюда оригинальные, и каждую неделю обновляются.

Она хмурится, явно ожидая совсем другого ответа. Думала, я флиртовал. А я черт возьми, флиртовал. Нельзя мне этого делать. Нельзя.

– Дыши, Эва. – расслабленно добавляю. – Не забывай дышать.

Она моргает, тряхнув головой, и делает глубокий вдох.

– Черт. – тут же выпаливаю, нахмурившись. – Я не взял с собой деньги.

Уоллис приоткрывает рот, но я тут же отмахиваюсь.

– Но ничего, заплачу натурой, как обычно. – совершенно по-женски поправляю лиф платья. – Сегодня шефом должен быть тот красавчик с зелеными глазами.

Теперь с лица Эвы слетают все краски. За соседними столиками оборачиваются, потому что я сказал это достаточно громко. Уоллис чувствует эти взгляды, поэтому и смотрит на меня так ошарашено. Мне не удается сдержать улыбки. Черт. До чего же она милая. И как же сильно мне нравится вводить ее в это смущенное, удивленное состояние. Слишком сильно.

– Шучу. – тихо произношу, подмигнув. – Они просто запишут на мой счет.

Она вдруг выдыхает с облегчением, а потом спохватившись, закатывает глаза.

– Не смешно.

– Еще как смешно, просто ты пока не уловила шутки.

Снова закатывает глаза, а потом вдруг подается вперед, сложив руки перед собой на столе. Ее полные губы приоткрываются. Она будто хочет что-то спросить, но вдруг передумывает.

– Давай. – подначиваю я, потому что это явно должно быть что-то интересное. – Спрашивай.

Она закусывает губу, размышляя.

– Ты когда-нибудь…

– Я когда-нибудь…

Прочищает горло, набирая полные легкие кислорода.

– У тебя был…

Я хмурюсь, хотя уже примерно понимаю, что она пытается спросить.

– Что?

– Ты…С другим мужчиной?..

– Я с другим мужчиной что?

Уоллис бросает на меня этот свой раздраженный взгляд, потому что теперь мы оба понимаем, что я снова пытаюсь заставить ее сказать то, что она стесняется озвучить вслух.

– Ты спал с другим мужчиной? – тараторит она.

– Да.

Ее губы округляются.

Мне снова хочется поцеловать ее.

Хреновая мысль. Ужасная.

– Ты бисексуал?

Вот теперь я хмурюсь по-настоящему и качаю головой.

– Не вешай ярлыки. Это глупо и только больше все усложняет. Терпеть не могу, когда люди пытаются загнать меня в рамки определенных норм.

– Но рамки нужны.

– Для чего?

Она не отвечает.

– Чтобы оставаться нормальным?– предполагаю я. – В людях нет ничего нормального, Эва. У меня был секс с мужчинами, с женщинами, был групповой секс. Я гедонист до мозга костей. Вешая ярлыки и загоняя себя в рамки, ты только связываешь себя по рукам и ногам.

– Значит, ты просто берешь от жизни все и не оглядываешься назад?

– Именно так.

Ее голубые глаза пронзают меня насквозь, заставляя замереть.

– И что это тебе дало? – тихо спрашивает она.

– В каком смысле?

– Ты счастлив? – два слова, но они выбивают весь кислород из моих слов, точно удар под дых. – Вся эта жизнь одним днем. Она делает тебя счастливым?

Нет.

– Да. – отвечаю без колебаний.

Она слабо мне улыбается. И мне не нравится эта улыбка. Она снисходительная, печальная. Такая, какие дают, когда знают, что ты солгал, но решают не уличать тебя во лжи.

– Тогда почему больше не можешь снимать?

Теперь молчу я. Она снова это делает. Копает слишком глубоко.

– Почему затеял всю эту игру в жениха и невесту?

Она должна остановится.

Прямо сейчас.

– Ты не отпустил прошлое. Не двигаешься дальше. Поначалу, случайные связи насыщали твою жизнь.

– Эва… – пытаюсь остановить ее.

– Фотография заряжала, делала тебя успешным. Но потом батарейки сели. Ты сдулся. А прошлое продолжало тянуться, висеть грузом позади тебя. Секса было больше, наверняка и алкоголя тоже, да и чего-то потяжелее. Но и это не помогало. Перестало действовать. Потому что краски продолжали тускнеть…

– Замолчи! – вырывается из меня резкий крик, и она вздрагивает.

Дерьмо.

Нам приносят еду и напитки, но мы просто продолжаем смотреть друг на друга. Мои кулаки сжимаются под столом.

– Говоришь, рамок нет. – жестким голосом произносит она. – Уверен, что это так?

Хочу, чтобы она ушла.

– Ну, я хотя бы не социофоб. – бросаю я, и как только эти слова зависают в воздухе, я понимаю, насколько они мудацкие.

Эва без малейших колебаний встает и уходит. А я не останавливаю. Пусть уходит. Так будет лучше. Она права, моя жизнь – полное дерьмо. Ей будет лучше держаться от меня подальше. Чем раньше она это поймет, тем лучше.

Я не нуждаюсь в спасении. Не нуждаюсь в понимании. В конце концов, все люди рано или поздно уходят из моей жизни.

Эва

Мудак. Чертов мудак.

Как он может бросать мне в лицо мой диагноз?

Выхожу на улицу, но тут же останавливаюсь, оборачиваясь.

Элиот сидит так же неподвижно. Его голая мускулистая спина напряжена, плечи опущены так, словно на них невидимая тяжесть.

Я должна уйти, следует бросить его, разорвать нашу сделку к чертям. Такие, как он, не борются, не решают проблемы, они бегут от них. Они ломают, потому что так проще. Отталкивают, потому что это не так болезненно, как если отталкивают тебя. Я должна уйти, но не могу.

Не могу, потому что такие, как я, не сдаются.