выручал из беды своих коллег, родственников и знакомых. Ну и конечно, выменивал на спирт всякую всячину у разоренного революционным хаосом населения. О своей спекуляции продовольствием он открыто и даже с гордостью пишет в воспоминаниях (прямо-таки гражданин Корейко!). Но, думаю, дело не ограничивалось продовольствием. Полагаю, что и более весомые ценности (может, золото, может, бриллианты…) откладывались бывшим энтомологом в ему одному ведомых секретных тайниках.

Успешная добыча сахара и спирта и богатые подношения начальству обеспечивали Иконникову неколебимый авторитет. Его московское управление помещается не где-нибудь, а в доме у самой Красной площади, с видом на Кремль. Курская ЧК кооптирует его в свой состав. (Почему Курская? Потому что эта губерния богата сахарным и винокуренным производством.) Впоследствии он объяснял такой неудобный в глазах белой эмиграции факт некоей случайностью: мол, выпили курские товарищи поднесенного спирта и расчувствовались. Но надо полагать, имело место другое: мандат члена ревтрибунала был очень весомой бумагой, обеспечивающей безнаказанность и при реквизициях, и при спекуляциях. И потом, надо учесть следующее. К концу 1918 года ситуация вокруг республики Советов стала неопределенно, но грозно меняться. Поражение Германии, развязавшее руки Антанте, всеобщее озлобление против большевиков, расширение антибольшевистского движения сделали реальной возможность разгрома «народных комиссаров». В этих условиях Иконникову необходимо было подумать и о том, что будет в случае прихода тех самых белых, в войске которых не сложилась его интендантская карьера. Пользуясь близостью курских сахарных заводов от линии фронта, он переправляет на Дон своих людей. К началу 1919 года устанавливает тайную связь с деникинскими властями. Удостоверение чекиста в этом случае – драгоценное прикрытие. Даже если приходится время от времени подписывать расстрельные приговоры.

На пароходе через фронт

Летом 1919 года развернулось мощное наступление Деникина на Киев и Москву. В августе Иконников с большей частью своего отряда бежит к белым.

Не думаю, что тут имели место идейные мотивы. Все проще: победа Деникина казалась в этот момент очень вероятной. Но не менее важно и другое: размах спекулянтских авантюр самого Флегонтыча и подведомственных ему деятелей вызывал растущие подозрения ВЧК, изрядно подогреваемые к тому же происками конкурирующих ведомств – Главспирта и московского Продкомитета. Если бы ЧК серьезно занялась им – то выплыли бы и его контакты с белыми. Тут бы вспомнили и происхождение, и предводительство, и земство, снеслись бы с саратовскими чекистами, еще год назад развесившими в своем городе его портреты с призывами о поимке. В общем, ситуация: если придут белые, то расстреляют как красного; если останутся красные, то рано или поздно расстреляют как белого. Надо что-то делать. И Флегонтыч проворачивает новую блистательную операцию.

Генерал Май-Маевский наступает на Киев. В войсках красного Южного фронта хаос. В эти же дни в Москве арестованы соратники Флегонтыча. Он стремительно сажает свою команду на поезд и мчится к югу, навстречу эшелонам с панически отступающими красными дивизиями. В сумятице его никто не задерживает: телеграммы о его аресте из Москвы не доходят. Но прямо пробиться через фронт невозможно. Он поворачивает состав на Гомель; на станции бросает эшелон, отпускает всех желающих остаться под большевиками, а сам с двумя десятками бойцов спешит на берег Сожа, на пристань. Там – столпотворение: из Киева один за другим прибывают пароходы; комиссары спасаются от белых, евреи бегут от Петлюры. Предъявив мандат (Троцкий, Цюрупа, Раковский и прочие грозные имена), он реквизирует средних размеров судно – фактически захватывает его силой у перепуганных охранников порта. Пароход отправляется вниз, в Киев. (Интересно, под каким флагом? Черный с черепом и костями вполне подошел бы.) В сердце матери городов русских уже отдаются залпы деникинской и петлюровской артиллерии, но красные еще в городе. Телеграмма об аресте комиссара Иконникова уже получена в Киевсахаре. Флегонтыч как ни в чем не бывало идет туда – вкладывает голову в пасть льва, – командным голосом требует вагоны для вывоза сахара в РСФСР. Обалдевшие киевсахарцы не задерживают его, полагая, что в телеграмме ошибка. Через два дня в Киев вступают передовые части Май-Маевского. Иконников – на белой стороне линии фронта. Да еще с целым вооруженным отрядом.

Очень скоро, уже через месяц, начался крах деникинской армии. Флегонтыч прорывается в Крым сквозь махновские заслоны; из Крыма успевает вовремя отплыть в Югославию; оттуда перебирается в Париж. И тут авантюристская карьера Николая Флегонтовича заканчивается. Дальше – на удивление тихая, спокойная, долгая жизнь. (Между прочим, жизнь обеспеченная: вот почему я уверен, что из Совдепии он прихватил не только два десятка винтовок, но и что-нибудь подрагоценнее.) Переписывается с товарищами по эмиграции, но осторожен: ни с кем не дружит. С родственниками, оставшимися в России, контакты установить не пытается; да и родственники о нем предпочитают не вспоминать. На покое занимается исследованиями дворянских родословных, принесшими ему широкую известность в узком кругу специалистов по генеалогии. Спокойно переживает Вторую мировую войну. И умирает в своей постели, «при нотариусе и враче», в 1970 году, на 86-м году жизни.

Красно-белый Булак-Балахович

Взлет и падение псковского Батьки

Кто с кем воевал в Гражданской войне? В прежние времена в школе заучивали (кажется, и сейчас заучивают) простой ответ: красные с белыми. Факты не оставляют от этой простоты и следа. Вождь революционных матросов Дыбенко весной 1918-го участвовал в попытках антибольшевистского эсеро-анархистского переворота в Самаре. Первый красный командарм Муравьев был застрелен в ходе мятежа, который поднял против Совдепа в том же 1918 году в Симбирске. Забайкальский атаман Семенов как мог боролся с Колчаком. Махно и Григорьев, люто враждуя между собой, то гордо именовались красными командирами, то беспощадно рубили красных в лапшу. А Буденному уже на исходе Гражданской войны комиссары ставили в вину, что его Конармия действует под лозунгом «Бей жидов и коммунистов!». Одна из многоцветных фигур того безумного времени – «батька» Булак-Балахович, оставивший по себе долгую память в Белоруссии, на Псковщине, в Лужских и Гдовских пределах. Он орудовал и под красным, и под белым, и под черно-синим эстонским знаменем; не гнушался зеленым цветом крестьянской вольницы; закончил же войну под красно-белым флагом Речи Посполитой Польской.

Карьера литовского татарина

Попытаемся составить послужной список Булак-Балаховича (по другим сведениям – Бей-Булак-Балаховича) Станислава Никодимовича. Правда, такого списка нет ни в одном архиве, ибо службу Балахович нес в разных государствах, по разные стороны различных фронтов. Да и службой его деятельность назвать затруднительно.

Родился 10 февраля 1883 года. Происхождение – из крестьян Ковенской губернии Виленского генерал-губернаторства Российской империи. Вероисповедание – кажется, католическое. По национальности – то ли поляк, то ли белорус, то ли татарин. Белогвардейский мемуарист М. С. Маргулиес утверждает, что мать Балаховича – полька, а отец – потомок татар, переселенных