В смерти.

В ней.

Она глупа - либо не видит свою смерть в моих глазах, либо не боится. Обычно они пытаются бежать, кричать и умолять о прощении. Все они приходят сюда по той или иной причине. Они думают, что могут изменить меня, им любопытно, или им нужны деньги.

Я предупреждаю их, прежде чем они войдут в мое логово, но они никогда не слушают, и в итоге их души оказываются здесь в вечной ловушке. Она не понимает, что натворила. Она завела меня слишком далеко, и теперь пути назад нет. Я чувствую это. Я чувствую лижущее пламя и ломающиеся кости снова и снова. Я слышу свои крики в собственной голове.

Голос моего отца.

Мои мерзкие, извращенные потребности заставляют меня рычать, как дикий зверь, ожидая нападения. Это не будет быстро. Это никогда не происходит. Сначала я доставляю им удовольствие, такое удовольствие, что они не замечают боли, пока не становится слишком поздно... Но не в этот раз.

Не с ней.

Она любит боль, и это разрушает последние остатки моего контроля.

– Что? Устал от разговоров? – Она надулась и скрестила руки на груди, приподняв грудь. У меня чуть не текут слюнки при виде этого зрелища, я представляю, как они краснеют от ударов плетью и крови, когда я погружаюсь в эту сладкую маленькую киску и разрушаю ее. Она наблюдает за мной и, кажется, приходит к какому-то осознанию, прежде чем встать передо мной на колени. Когда раздается мой голос, он грохочущий и мрачный - предупреждение.

Он звучит непривычно, даже для меня.

– Не надо.

Она опускает руки, которые тянутся, чтобы коснуться меня. Это подписало бы ей смертный приговор.

– Я почти чувствую вкус, – шепчет она.

– Что? – Мне удается выдавить из себя.

– Твоей потребности, – заканчивает она, с любопытством наблюдая за мной. – Что с тобой случилось, Нико? Ты хочешь причинить мне боль, и ты бы наслаждался этим так же, как и я, но хочешь узнать секрет? – Она наклоняется ближе, и я едва дышу, пытаясь удержать последнюю нить контроля. – Только действительно отмороженные любят боль, те, кто испытывали ее слишком долго и изнутри исковерканы. Это были твои братья, твоя мама, может быть, твой папа?

Я не помню, как двигаюсь. Я чувствую, как ее ноги врезаются в меня, а ее зубы впиваются в кожу на моей шее. Резкая боль заставляет меня зарычать, и я бросаюсь на нее. Она врезается в стол, катится и почти падает, но я уже там, сосредотачиваюсь на ней. Больше не прячась в темноте, я хватаю ее и бросаю на спину, раздвигая бедра, связывая ее быстрее, чем она успевает оправиться. Я отступаю назад, моя рука тянется к горлу, где я чувствую, как моя собственная кровь стекает по коже.

Никто никогда не заставлял меня истекать кровью.

Со времен моего отца.

Она заплатит.

Уронив окровавленную руку, я обхожу вокруг стола. Ее глаза сузились от гнева, она рвется из своих оков, но потом понимает, что это бессмысленно.

– Что ты сделаешь со мной, муж? – насмехается она, и когда я не отвечаю, она смеется. – Я была права, не так ли? Это был твой папа? Что случилось? Он тебя немного помучил? Может быть, даже заставил тебя полюбить это и жаждать этого? Папа трогал тебя, Нико?

Удар прозвучал громко в тишине, ее голова дернулась в сторону. Когда она поворачивается обратно, ее глаза горят озорством и желанием, а из носа капает кровь. Я почти кончаю. Ее язык высунулся, и она пробует себя на вкус, прежде чем застонать.

– Сладкая. Почему бы тебе не попробовать самому? – Когда я не двигаюсь, она ухмыляется. – Если только ты не можешь лучше. Держу пари, что можешь. Ну же, ты большой, страшный русский, а бьешь как девчонка. Твой папа тебя так бил?

Следующий удар сильнее, и пульс удовольствия пронзает меня, когда она вскрикивает. Ее голова откидывается в сторону так быстро, что я думаю, не сломал ли я ей шею, но, как и раньше, она снова поворачивается ко мне, кровь сочится из ее щеки, носа и разбитой губы.

– Так-то лучше. Давай, Нико. Покажи мне, что твой отец сделал с тобой. Я слышала истории. Он был мерзким ублюдком, верно? Держу пари, он сделал гораздо больше, чем ударил тебя… – У нее вырывается дыхание, когда мой кулак врезается ей в живот. Она пытается свернуться калачиком, но не прошло и минуты, как с ее губ срывается грубый смех.

– Мой отец был bol’noy ublyudok5. – Русский язык проскальзывает, когда я рычу. Забираясь на стол, я хватаю ее за шею и снова сжимаю, наблюдая за тем, как она переливается красивыми оттенками. Мой член дергается в джинсах и течет. Я близок к взрыву, наблюдая, как она начинает умирать подо мной, но она выгибается навстречу моим прикосновениям, потираясь о мое бедро, где оно прижато к ее киске. – Он наслаждался моими криками, моей болью. Ему нравилось приводить меня сюда и каждый раз ломать меня по-разному. Моя кровь покрывала все стены. Он делал это, пока я не перестал быть мальчиком, а стал мужчиной, а теперь, маленькая лгунья, я сделаю то же самое с тобой.

Я отпускаю ее шею и скольжу руками вниз по ее телу, пока не нащупываю ее киску.

– Я собираюсь вырвать твое красивое, лживое горло, пока буду трахать тебя.

Она откидывает голову назад, демонстрируя мне длинную, тонкую колонну своего горла. В ее глазах застыл вызов, ее губы разошлись в стоне, а ее бедра раздвинуты для меня.

– Тогда сделай это. Мы оба знаем, что мне это понравится. Похоже, я такая же ебанутая, как и ты, Никки.

Рыча, я глажу ее по джинсам. Она стонет и приподнимает бедра. Она держит мой взгляд, как будто она главная, как будто ее не беспокоит то, что она связана здесь, внизу, с монстром.

Как будто она наслаждается этим.

Дверь приоткрывается.

– Сэр… - Раздается вздох. – Сэр, помочь вам развязать госпожу Волкову?

Я сужаю глаза, и он застывает, как олень в свете фар, чуть не описавшись. Это обычная реакция, не та, что у женщины подо мной.

– Убирайся! – рычу я, и дверь закрывается так быстро, что она захлопывается.

Смеясь подо мной, Айрис поворачивает свои бедра навстречу моим прикосновениям.

– Это было горячо.

Я снова