Вместо этого я продолжаю работать: фотографирую следующую деталь, пишу описание, погружаюсь в рутину. Мне удаётся ненадолго отвлечься от монотонной работы, и я даже вздрагиваю, когда раздаётся звонок в дверь.

Электронный звонок звучит весело и жизнерадостно, но я всё равно вздрагиваю от страха. Это просто дверной датчик, он издаёт такой же звук десятки раз в день, когда приходят и уходят покупатели.

Но мы закрыты. Свет в главной галерее выключен, горит только охранное освещение. Входная дверь заперта. Здесь никого не должно быть, кроме…

— Клэр? — Зову я, и мой голос эхом разносится по пустому помещению. — Ты что-то забыла?

Ответа нет.

Может быть, она не слышит меня из-за двери. Может быть, она ищет свои ключи, или телефон, или что-то ещё, за чем она вернулась.

Но что-то кажется неправильным.

И тут я слышу шаги, медленные, размеренные, они идут через главную галерею к задней части дома.

— Клэр? Я зову снова, на этот раз громче. — Всё в порядке?

Ответа по-прежнему нет. Шаги продолжаются, они приближаются.

Сердце начинает бешено колотиться. Я оглядываю подсобку и вдруг понимаю, что оказалась в ловушке. Единственный выход — через дверь, из-за которой доносятся шаги. Мой телефон стоит на зарядке в передней части дома, и до него не дотянуться, не выйдя навстречу этим шагам.

— Кто здесь? — Мой голос дрожит от страха.

Шаги замирают прямо за дверью. Я вижу тень на полу, отбрасываемую охранным освещением в главной галерее. Тень большая — слишком большая для Клэр.

В дверях появляется мужчина, и моё сердце замирает в груди, бешено колотясь под рёбрами, пока меня охватывает холодный ужас.

Мужчина огромен, ростом выше двух метров, мускулистый и грубый. У него жестокое лицо и холодные, невыразительные глаза, которые оценивающе смотрят на меня, словно я — проблема, которую нужно решить. На нём чёрная тактическая одежда, и от того, как он двигается, приближаясь ко мне, по коже бегут мурашки.

Это не клиент. Это не случайный прохожий.

Он что-то говорит по-русски низким грубым голосом. Я не понимаю слов, но понимаю интонацию. Это угроза.

— Я не... я не говорю по-русски, — удаётся мне выдавить из себя едва слышным шёпотом.

Он переходит на английский, его акцент становится сильнее.

— Мара Уинслоу.

У меня кровь стынет в жилах. Это не вопрос. Он знает, кто я.

— Кто вы? Что вам надо? Неужели... — Я чуть не спрашиваю, не послал ли его И.С., но это прозвучало бы нелепо. Не думаю, что И.С. стал бы посылать за мной другого человека. Он бы приехал сам. И этот человек не похож на того, кто хочет увести меня куда-то по-хорошему.

Он делает шаг в комнату, и я инстинктивно отступаю, ударяясь бедром о рабочий стол.

— Ты — проблема. Ты привела сюда Соколова. Сергей не хочет, чтобы он здесь был. Мы уладим эту проблему.

Соколов.

Что ж, теперь я, кажется, знаю его фамилию.

Эта мысль промелькнула у меня в голове за мгновение до того, как всё встало на свои места. Я уставилась на этого широкоплечего грубияна, понимая, что дело совсем не в этом. Кто-то знает об И.С., знает о нашей связи и не в восторге от этого.

Меня втянули в это против моей воли, и теперь опасность реальна как никогда и совсем иного рода.

— Я не понимаю, о чём вы говорите. — Мой голос так дрожит, что я едва могу выговорить слова.

— Ты всё понимаешь. — Он делает ещё один шаг вперёд. — Ты принадлежишь ему. Это делает тебя мишенью.

Меня охватывает ужас, холодный и острый. Комната вдруг кажется невероятно маленькой, полки и картины словно смыкаются вокруг меня. Он преграждает мне путь к единственному выходу. Мой телефон в другой комнате. В здании больше никого нет.

Я наедине с этим человеком, который только что сказал, что я — его цель.

Я могу убежать или вступить в драку, но бежать мне некуда, если только я не смогу как-то его обойти.

Он приближается ко мне, двигаясь быстро для человека его комплекции, и мной овладевает инстинкт. Я хватаю первое, до чего дотягиваюсь, — маленький керамический предмет со стола, и бросаю ему в лицо. Он разбивается о его плечо, но это едва его замедляет.

Он бросается на меня, я уворачиваюсь и врезаюсь в полку. Картины падают на пол. Я кричу, хотя знаю, что никто меня не услышит: соседние магазины закрыты на ночь, и никто не придёт мне на помощь. Его рука сжимает мою, пальцы впиваются в кожу так, что остаются синяки. Свободной рукой я бью его по лицу, царапаю щёку ногтями. Он рычит, его хватка ослабевает на секунду, и я вырываюсь.

Я убегаю, подгоняемая адреналином, в голове только одна мысль — выжить. Он снова бросается на меня, хватает за руку, и я, сопротивляясь, врезаюсь в полки, и ещё больше картин падает на пол. Он сильнее меня, крупнее меня, но я в отчаянии, в ужасе и борюсь за свою жизнь.

Я бью его коленом в пах, попадая в толстый, тяжёлый живот, и он отпускает меня ровно настолько, чтобы я успела выскользнуть из его рук, прежде чем он снова схватит меня обеими руками, пытаясь обездвижить. Я бью его по голеням, по коленям, куда попаду. Моя нога во что-то врезается, и он слегка пошатывается.

Я выворачиваюсь, снова вырываюсь и отбегаю на безопасное расстояние, но он хватает меня за запястье, прежде чем я успеваю уйти далеко. Я вижу бронзовую скульптуру на краю стола — ту самую, которую я описывала ранее. Она справа от меня, тяжёлая, массивная и вполне доступная.

Он тянет меня к себе, выкрикивая что-то по-русски, похожее на угрозу или ругательство. В воздухе пахнет потом и страхом. Я вижу кровь на его лице в том месте, куда я его поцарапала, и ярость в его глазах. Он причинит мне боль, прежде чем отвезёт туда, куда я должна попасть... а может, просто убьёт меня здесь.

Я бросаюсь к скульптуре, чувствуя, как что-то впивается в моё запястье, и отчаянно хватаюсь за неё.

Она тяжелее, чем я помнила, и её вес ощутим в моей руке. Он видит, что я делаю, его глаза расширяются, и он пытается схватить меня за другое запястье. Но я уже замахиваюсь.

Бронза врезается в его череп со звуком, который я никогда не забуду: влажным, тошнотворным хрустом, который кажется невероятно громким в этой маленькой комнате. Меня накрывает волна тошноты, когда он, пошатываясь, отступает, кровь