пижамка, а вокруг клубилась все та же тьма. Луна уже давно скрылась за тучами, и звезд на небе не было видно. Они вновь повернули и пошли, закоулками и зигзагами, сквозь аллеи, засыпанные мусором площади и ряды одинаковых кирпичных домов. Тезей окончательно потерял представление и вдруг понял, что движется по лабиринту. Впереди пятнышком мельтешил путеводный свет, а издалека, из глубины, доносилось смрадное дыхание Минотавра. Но где его воины, где афинские бычьи плясуны – шесть лучших юношей и девушек? Рядом виднелась лишь длинная узкая тень и поблескивал ствол винтовки. Сизиф. Сизиф, вернувшийся из царства смерти, но он Тезею не помощник – он бросит любого, лишь бы выбраться самому.

– Хантер, – шепнул биолог.

Говорить громко он не мог, да и ночная тишина, жадно давясь, глотала звуки.

– Почему Вечерский назвал вас Сизифом?

За плечом хмыкнули.

– Спроси у него самого.

– Он ничего не делает просто так, – бормотал Тезей, щурясь и вглядываясь в забелевшие впереди постройки. – Никогда. У всех его поступков и слов есть значение. Значит, и это имя он дал вам не просто так. Что вы сделали, чтобы заслужить его?

– А ты? – резко отозвался охотник. – Ты что сделал? Убил Минотавра?

Тезей пожал плечами, не зная, виден ли в темноте его жест.

– Да. Я убил. Только это не помогло. Люди смертны, а Минотавр нет.

«Минотавр бессмертен, – мог бы добавить он, – потому что бессмертны боги и чудовища, а он и то, и другое. И мы движемся прямиком ему в пасть».

Но не сказал.

…Тогда, четыре с половиной года назад, осталась за спиной проходная института, откуда давно сбежали охранники. Стеклянная дверь глухо звякнула, закрываясь. Мобберы, громившие соседние здания, скрылись за углом, но Дмитрию было все равно. Отчего-то он знал, что его не тронут. Холодный воздух обжег грудь и горло – он был в одной рубашке, пальто оставил в лаборатории. Он не помнил, когда в последний раз выходил на улицу. Кажется, тогда, когда Вечерский водил его к омниевому котлу. Память вообще мешалась, путалась, и только набат в голове все нарастал. Дмитрий усмехнулся – по крайней мере, с направлением он уж точно не ошибется.

Он шагал по опустевшим улицам с заброшенной техникой, мимо обожженных домов, мимо шарахающихся редких прохожих, закутанных в тряпье, как будто шел четвертый или пятый год всемирной войны. Прошел сквозь длинную очередь за хлебом, и люди отшатнулись – словно набат, гремевший у него в голове, вырвался наружу и напугал их. Вверху кружились вороны. Пахло гарью и порохом. Снег слежался желтыми грязными полосами. Осколки кирпича и стекла усыпали проезжую часть, где торчал блокпост из двух броневиков. Дальше уже была только общага и спуск к реке. Дорогу перегораживали рогатки и бетонные плиты. У блокпоста стоял офицер в пятнистой форме и курил, прикрывая сигарету от ветра. Рядом застыли два андроида.

Дмитрий шел прямо на них, и андроиды расступились. Офицер, выронив сигарету, бросился наперерез, но что-то вдруг запульсировало, загрохотало, – наверное, началась новая атака. Небо над головой прочертили огненные полосы, взорвавшиеся за рекой венчиками невиданных цветов. Бледное лицо офицера перекосилось. Махнув рукой, он побежал к броневику. Андроиды проводили его равнодушными взглядами и цепко уставились в спину Дмитрию, но остановить его не попытались. Они что-то чувствовали. Все, зараженные генботом, должны были чувствовать, как он идет, неумолимо приближаясь к той границе, которой люди отделили себя от зверей, идет, с каждым шагом теряя разум в неумолчном реве, визге и звоне и забывая все, забывая…

– А по-моему, ты все гонишь, – лениво, с гнусавым южным акцентом протянул Хантер у него за спиной. – Ты и паука прихлопнуть не сможешь. Все вы, умники, такие – в теории готовы уничтожить целые народы ради общего блага, а на практике падаете в обморок, стоит нюхнуть выхлопа из душегубки на колесах…

– О чем вы, Хантер? – спросил Тезей, переступая через лежавший поперек дороги столб.

– О том, что вы всегда ищете исполнителей, – тихо и почему-то уже без акцента сказала темнота у него за спиной. – Какого-нибудь парнишку из народа, чтобы начинить его взрывчаткой и послать на дело вместо себя.

– Я и сам парнишка из народа, – грустно улыбнулся Тезей. – Это меня начинили взрывчаткой. Или я сам себя начинил… неважно.

– А теперь каждый раз надо колоться, чтобы обезвредить взрыватель? – усмехнулась темнота.

Тезей уже не понимал, с Хантером он говорит или сам с собой. Такое с ним случалось и раньше, особенно часто в долгие месяцы безумия. Как тогда, под Лондонским мостом, в чернильной тьме, где шелестели разбивающиеся об отмель мусорные волночки и глухо крякали выбравшиеся на ночевку из воды утки… Тогда, когда он думал, что говорит сам с собой, а потом из мрака выплыло большеглазое женское лицо, и оказалось, что он уже давно исповедуется этой чужой и равнодушной, в общем-то, девушке. Только девушка оказалась не равнодушной…

– Кажется, пришли, – коротко заметила темнота, вновь превращаясь в Хантера.

Перед ними забелела стена и черный провал проходной. Под ногами захрустело стекло, и Тезей почти рассмеялся, узнавая знакомую лестницу. Они пришли туда, откуда он ушел четыре с половиной года назад, – к дверям его собственного института.

– Лабиринт, – давясь смехом, выдохнул Тезей. – Думаешь, что добрался до конца, – и приходишь к началу.

– Кончай нести чушь, – недружелюбно буркнул Хантер.

Он уже скинул с плеча винтовку и подозрительно пялился во мрак.

– Не люблю город. Не люблю разрушенные дома. Здесь всегда прячется особенно забористая дрянь, куда круче, чем в лесу.

Тезей возражать не стал. Их маленькая проводница уже взбежала по ступеням и сейчас, стоя на верхней, оглядывалась через плечо. Потом, махнув рукой со сжатой в кулачке лопаткой, поманила их за собой. Тезей снова пожал плечами и стал подниматься. За спиной захрустели по битому стеклу сапоги Хантера.

Он не раз бывал в этом подвале, еще до того, как прятался от Вечерского, в мирные времена. Внизу размещался виварий, баллоны с жидким азотом, где хранились клеточные культуры, склад, а еще ниже – генераторы и залы с серверами. Общая система туннелей связывала все здания научного комплекса, и зимой, а особенно ночью, когда не хотелось выходить на улицу, чтобы перебегать из корпуса в корпус, сотрудники часто пользовались подземными переходами.

Но и тогда здесь было скверно. Сыро, холодно, где-то капала и журчала вода, желтыми клоками с труб свисала изоляция, тускло светили запыленные лампы, и постоянно казалась, что кто-то внимательно заглядывает тебе через плечо. Сейчас лампы не светили, и Хантер зажег подствольный фонарь. Его луч