Кастет… и Плеть. Каждый из них срывал браслеты не только со своего напарника, но и со всех, до кого удалось добраться в суматохе, вызванной ураганом. Поэтому многие, как и я, остались без браслетов. Штиль свой браслет сохранил и теперь занимал шестое место. За ним шли Тарик, я и Коготь — четвертое испытание принесло каждому из нас всего по пять баллов. Юсуф откатился на десятое место, хотя вряд ли это теперь было для него так важно, как прежде.

Впрочем, все эти школьные испытания и рейтинги сейчас вообще не казались чем-то очень уж важным. Убивать кого-то, даже Кримсон, перехотелось. В конце концов, она и ее прихвостни никого не пытались убить, они хотели только победить в состязании. И я найду способ сделать так, чтоб именно это им не удалось. Пусть льют кровь на песок днем, на радость портовым грузчикам с неизменным пивасом. Но прямо сейчас было важно не это.

После испытания половина учеников загремела в медблок, так что занятия начались с опозданием на два дня. Однако проходили они, на удивление, примерно так же, как раньше. Илюха ни словом, ни жестом не выразил своего отношения ко всему произошедшему. Как и раньше, он обращал на меня ничуть не больше внимания, чем на любого из прочих учеников. Но сейчас, этим вечером, когда я сжимала руку Расмуса и слышала его неровное дыхание совсем рядом, это тоже уже не имело никакого значения.

Этот мужчина был рядом со мной там, на разрушающих трибунах. Другого — не было. Не лучше ли взять от жизни то, что она дает?

Мы отошли от края воды и плюхнулись на мягкий сухой песок. Расмус достал из сумки бутылку с содовой и свежие лепешки. Из-за близости моря, неба и запаха пота напряженного мужчины эта простая еда казалась необыкновенно вкусной. Несмотря на это, доедать мы не стали. Я потянулась к Расмусу и поцеловала его.

Его губы были мягкими и теплым. Наши пальцы переплелись и сжались до легкой боли. Не размыкая губ, мы опустились на песок, перекатились по нему, точно в драке, но медленнее раз в сто. Мне хотелось, чтобы Расмус был сверху, и он уловил мое желание. Мне нравилось чувствовать его спокойную надежную тяжесть — она заземляла, как тогда, во время шторма. Наши руки жадно исследовали тела друг друга, торопливо сдирая ненужную теперь одежду. Мое дыхание участилось, кровь прилила к коже. Касаться Расмуса было невыразимо приятно, и мне нравилось, как его тело живо отзывалось на мои неумелые ласки. Еще чуть-чуть — и мы станем близки настолько, насколько вообще возможна близость между людьми.

Наконец на нас совсем не осталось одежды. Мы оба были на взводе, в полной готовности, и это невозможно было скрыть — да никто и не пытался. И все-таки на последний шаг решиться я не могла. Расмус каким-то образом угадывал это и не слишком торопил события. Он долго целовал мое ухо, заставляя тихо стонать от удовольствия, а потом прошептал:

— Если ты сейчас не готова — мы можем просто…

— Нет, я готова, — быстро ответила я. — Все хорошо. Еще немного, и я буду готова. Поцелуй меня в шею еще раз. Вот так.

Он улыбнулся и выполнил мою просьбу. Я снова застонала, выгнулась от удовольствия. Как же мне не хватало сильного мужского тела рядом, этих прикосновений, смелых до одури, сладкого тумана, заполняющего сознание… Мне чертовски нравится этот парень: он надежен, словно земля — стихия, которая его вдохновляет. Он пришел мне на помощь там, на разрушающихся трибунах, и до этого всегда был рядом — спокойный, уверенный, с этой своей открытой улыбкой. А мне уже двадцать один год. Сколько можно хранить невинность непонятно для чего и для кого? Мое тело жаждет близости с другим телом, оно созрело и полностью готово.

Ну, давай, мысленно прикрикнула я на себя. Хватит жаться и жевать сопли! Открой себя для нового опыта. Не держись за то, что ушло навсегда, наслаждайся тем, что жизнь дает здесь и сейчас. Отпусти себя — и все надлежащие биологические механизмы запустятся сами, открывая дорогу к естественной радости. Ведь тело — инструмент продолжения рода, стремление к передаче генов заложено матерью-природой. А про квадратик презерватива в кармане моих шортов — Расмус наверняка тоже запасся — эта древняя дура ничего не знает.

Давай, сделай это! Просто сделай это и стань наконец женщиной. Ты ведь не боишься с оружием в руках выходить против людей и чудовищ — а многие из людей пострашнее чудовищ! Так почему боишься такой простой, такой естественной вещи, как близость с мужчиной?

И хватит лежать бревном! Я перехватила инициативу, мягко перевернула Расмуса на спину — он охотно поддался моему натиску — и принялась целовать его лицо, шею, грудь. Его вкус на моих губах смешался с песком, но песок ничуть не мешал.

Мешал вкус — другой, не тот.

Захотелось взвыть от отчаяния. Почему я до сих пор помню вкус поцелуя другого мужчины? Зачем? Ведь он сам отступил. Он отказался от меня. Он выбрал свой собственный путь. Он оставил меня одну. Почему же я до сих пор, как последняя дура…

Я почувствовала, как Расмус мягко отстраняется, и испугалась, что мои мысли каким-то образом оттолкнули его. Но причина оказалась в нем самом.

— Прости, — сказал он. — Прости, я не могу. Ты классная, мне с тобой очень хорошо. Правда, Гайка. Ты необыкновенная, яркая, ты просто заражаешь все вокруг своей сумасшедшей энергией…

— Но это все, что идет перед «но», — перебила я, стараясь скрыть облегчение в голосе, потому что сама собиралась сказать что-то в таком духе. — Ничего страшного, правда. Но может, ты все-таки объяснишь, что случилось? Я что-то… не так сделала?

— Ты все замечательно делала. Проблема не в тебе. — Он сел на песке и опустил голову на руку, упертую в колено. — Проблема на самом деле не в тебе. Просто там, на севере, у меня дома… осталась одна девушка. Ее зовут Солли.

Расмус замолчал, подбирая слова.

— Не подумай ничего такого, Гайка. Мы с Солли долго обсуждали это, когда я решил поступать во «Врата моря», а она — в Университет Мальме. Я не изменяю ей. Мы договорились, что, раз нас ждут годы разлуки, мы будем свободны и попробуем встречаться с другими людьми. Солли сама это предложила, правда.

Я вдруг поняла, что со стороны океана дует достаточно