Торир. — В чужом доме спина не чует защиты. Усилим. И в доме тоже пару бодрствующих оставим караулить.

Они спустились к причалам, где темнели силуэты их кораблей. Выставили дополнительные дозоры, пообещав сменить дозорных к рассвету.

До арендованного дома было рукой подать, и там почти все уже спали. Друзья, недолго думая, тоже завалились на свои койки. Только Беляй до утра ворочался на жесткой полке, глядя в закопченный потолок, и думал о том, что завтра, возможно, начнется путь к его родовой земле. Или к его смерти. Третьего не дано.

Утро в Роскилле встретило хирд серым небом, мелкой моросью и криками чаек, которые дрались за требуху прямо на причале. Пахло сыростью, тухлой рыбой и утренней свежестью.

— Боги не любят нас, — проворчал Аудульф, вылезая из дома во двор. — Шлют дрянь с неба.

— Боги любят тех, кто не ноет, — оборвал его Торир, уже успевший раздобыть где-то пару глиняных кружек и кувшин с горячим молоком. — Пей молоко, грейся давай.

Беляй сидел тут же на чурбаке, подставив лицо дождю. Холодная вода стекала по щекам, и нельзя было понять, где дождь, а где… Впрочем, он и сам не знал. Просто сидел и ждал.

— На-ка, парень, тоже выпей горячего! — протянул Торир наполненную кружку и ему.

Ратибор появился откуда-то с улицы через четверть часа — чисто умытый, подтянутый, будто и не пил вчера. В руках у него был круг свежего хлеба и большой шмат копченой свинины.

— Жуйте и идем, тут без нас разберутся. Конунг прислал человека, проводит нас к Сигрид.

Они перекусили наскоро, особо не чувствуя вкуса, и двинулись за долговязым парнем, который вел друзей задами, мимо кузниц и загонов для скота, к небольшому домишке на отшибе. Домик хоть и был добротный, но выглядел совсем небогато — видно, что для простых, не особо важных гостей, и уж точно не для родни самого конунга.

— Здесь, — парень ткнул пальцем и быстро смылся, не желая присутствовать при разговоре.

Дверь Ратибору с друзьями открыла худая женщина в простом шерстяном платье, с усталыми глазами и крепкими, рабочими руками. Служанка, как сразу понял Ратибор. Она проводила всех внутрь, кивнула на занавеску в дальнем углу — там, мол.

Они вошли.

Сигрид сидела у очага, грела над огнем руки. Молодая, совсем молодая, лет двадцати, не больше. Волосы русые, заплетенные в тугую косу, лицо бледное, с темными кругами под глазами, но красивое — той спокойной, северной красотой, что не бросается в глаза, но запоминается навсегда. Рядом с ней, прижимаясь к коленям, сидел мальчонка лет трех-четырех, вихрастый, с отцовскими, видно, серыми глазами и пухлыми губами.

— Садитесь, — тихо сказала Сигрид, не вставая. Голос у нее был низкий, чуть хрипловатый — то ли от слез, то ли от простуды. — Человек конунга говорил, что вы придете.

Они расселись на лавках. Мальчик уставился на Аудульфа во все глаза — такого огромного дядьку он, верно, видел впервые. Аудульф подмигнул ему, но ребенок только крепче прижался к матери.

— Я Беляй, — сказал ульфхеднар. Голос его дрогнул. — Исбьёрн, сын Бьёрна Синеглазого. Ормарр был моим троюродным дядей. Я… я пришел, потому что…

— Я знаю, кто ты, — перебила Сигрид. Взгляд ее, сперва усталый и отсутствующий, вдруг стал острым, как лезвие ножа. — Ормарр говорил о тебе и твоих братьях. Ждал кого-нибудь из вас. Все ждал — придете ли. Думал, что, может, и не появитесь вовсе, и тогда земля отойдет кому-то из местных, а может, и самому конунгу.

— Я пришел, — глухо сказал Беляй. — А братьев моих нет, умерли оба…

— Поздно, — выдохнула Сигрид, и в голосе ее впервые прорезалась боль, которую она так старательно прятала. — Поздно ты пришел, Исбьёрн.

Она замолчала. Молчали и все остальные. Только мальчик всхлипнул тихонько и засопел, сжав маленькие кулачки.

— Расскажи все, — мягко попросил Ратибор. — Все, что помнишь. Каждую мелочь.

Сигрид подняла на него глаза, словно только сейчас заметила, что в комнате есть кто-то еще. Кивнула, помолчала, собираясь с мыслями, и начала свой тяжелый рассказ.

— Это случилось в полнолуние. Две луны назад, стало быть. Ормарр собрал людей на совет — говорил, что надо чинить частокол, потому что старые бревна подгнили, а зима рано или поздно наступит. Я тогда хлопотала по хозяйству, Олаф со мной был, помогал — ну как помогал, путался под ногами. Вечером мы легли спать. Ормарр был со мной в ту ночь.

Она запнулась, но продолжила:

— Проснулась я на рассвете, от крика дозорного снаружи. Сначала думала — псы дерутся, они у нас часто по ночам грызлись. А потом увидела мелькающий свет за окном. Это люди бегали с факелами. Ормарр уже на ногах был, кольчугу нацепил и топор свой схватил, кричал мне: «В погреб! Сына бери и в погреб! Не выходи, пока не услышишь мой голос!»

Сигрид снова запнулась и всхлипнула.

— Я схватила Олафа, он спал крепко, даже не проснулся сразу. И побежала.

Голос ее дрогнул, но она справилась.

— Погреб у нас был под полом в дальней кладовой. Лаз узкий, я еле пролезла с ребенком. Забилась в самый угол, закрыла Олафа собой. А наверху уже битва шла — топот, крики, звон железа… Потом кто-то вбежал в дом. Я слышала, как они там все крушат, как смеются. Один сказал: «А где бабы? Тут вроде еще одна была, молодка, вторая жена ярла». Другой ответил: «Да плевать, главное, старшую ярлову бабу мы уже того, и девок ее…». Я зажала рот рукой, чтобы не закричать. Олаф проснулся, хотел заплакать, я ему — тсс, тихо, тихо, мама рядом…

Она сглотнула. Мальчик, сообразив, что речь о нем, поднял голову и посмотрел на мать с тревогой.

— Долго я там сидела. Часы, наверное. Сверху все стихло, только треск огня слышался. Потом и огонь затихать начал. Я все сидела, боялась вылезти. Думала: вдруг они там, ждут? Вдруг убьют нас, как только покажемся? Только когда ночью сверху кто-то позвал — это служанка моя вернулась на пепелище, — я выбралась.

Тишина повисла в комнате, тяжелая, как намокший шерстяной плащ.

— Ты видела их? — спросил Ратибор. — Тех, кто напал?

— Не видела, — покачала головой Сигрид. — Но слышала. Слышала, как они перекликались. У одного был голос такой… скрипучий, как несмазанная уключина. Он одним