легкой, но, как она рассказала остальным, предыдущее пересечение моря Сето было далеко не самым приятным воспоминанием для нее.

Аяко распласталась на носу и с громким энтузиазмом приветствовала каждую волну. Энтузиазмом, которого не разделял больше никто в группе. Улыбка Фуюко согревала рыбаков в их мечтах о будущем, но по тому, как ее пальцы сжимали кимоно, Рен понял, что переправа доставляла ей гораздо меньше удовольствия, чем ребенку. Сузуме погрузилась в медитативное состояние, включающее короткие вдохи и выдохи, сопровождаемые вздрагиванием каждый раз, когда принцесса приветствовала предстоящее погружение. Рену обычно нравилось ходить под парусом, хотя он ничего не знал о связанных с этим навыках, но после долгих минут этого перехода он вынужден был признать, что, возможно, его рука не просто онемела.

— Мальчик, — позвала Фуюко, отвлекая его от бормотания молитвы Сукунабикону, ками исцеления, — ты вспотел.

Рен провел по лбу тыльной стороной ладони и понял, что не только вспотел, но и весь горит. Уверенность, защищавшая его, улетучилась, и ему показалось, что яд внезапно разлился по его венам. Голова закружилась, живот стал тяжелым, а ноги легкими.

— Тебе следует закрыть глаза, — сказала куртизанка. — И вернуть свои силы прежде, чем мы выйдем на берег. Думаю, нам все равно придется немного пройтись, прежде чем мы доберемся до твоего святилища.

— Понятия не имею, — ответил он, — но я приму твое предложение.

Рен лег, используя свой мешок в качестве подушки и прикрыв лицо от набегающих на нос волн крышкой корзины. Он успел сделать несколько вдохов, в течение которых Аяко приветствовала новые волны, и ему показалось, что он услышал, как Сузуме снова вырвало, а затем его сознание потемнело.

Он не смог ухватиться за какой-либо сон, потому что его постоянно будили движение лодки, крики чаек и радостные возгласы. Вскоре лихорадка изменила его восприятие реальности, и он дрожал в промежутках между минутным сном и тяжелыми приступами кашля. Длинные пальцы Фуюко были гладкими и холодными на его лбу. Она спросила Сузуме, сможет ли он позвать Маки в таком состоянии, аргументируя это тем, что она не будет нести его всю дорогу до святилища, но мико сказала, что она в это не верит. Рен пробормотал, что, даже если ему удастся позвать львицу-собаку, та исчезнет в ту же секунду, как он потеряет сознание, и, как только он это сказал, его разум снова замкнулся в себе.

В следующий раз он проснулся от того, что лодка заскрипела и накренилась, как будто ударилась о скалу. Двое моряков ахнули так же, как и трое его товарищей, и Рен моргнул, чувствуя, как его сердце бешено колотится от новой волны паники.

— Ты бросил якорь? — в гневе спросил рыбак.

— С какой стати я должен был это сделать? — ответил брат.

— Что случилось? — спросил Рен, несмотря на свою неспособность ясно думать.

— Лодка только что остановилась, — ответила Фуюко. Она опустилась на одно колено, и Рен почувствовал, как напряглась Сузуме, когда она тащила ребенка обратно на палубу. Тяжелые шаги рыбака сотрясали задницу Рена, когда тот протопал к носу, его хмурый взгляд был таким же темным, как и его растрепанная борода. Он наклонился, чтобы проверить, что так грубо остановило его судно, но, казалось, не увидел ничего особенного и почесал в затылке.

— Может быть, это было просто… — Его голос внезапно оборвался, когда его тело качнулось назад от сильного удара дубиной, внезапно появившейся из моря.

Рыбак врезался в мачту и, оставив красный след на белом парусе, рухнул, как мешок с зерном. Затем вокруг лодки появились руки, ноги, щипцы и когти. Суги разрубила дубину пополам, когда ее владелец собирался взобраться на лодку, и по потоку коричневой крови Рен понял, что это было не оружие, а продолжение руки ёкая. Тот был похож на богомола, одетого в цвета креветки, и кричал до тех пор, пока копье не пронзило его длинную голову через рот.

Суги встала над кричащим ребенком и вонзила острие своего копья в другое морское существо, которое собиралось подняться на борт. Ракообразный ёкай вернулся на глубину с проломленным черепом, но еще двое уже ухватились за планширь, чтобы занять его место. Фуюко отрезала им пальцы, когда бежала на корму, где брат рыбака ругался на восьминогого ёкая, забравшегося на борт. Рен никогда не видел ничего подобного.

Паукообразные ноги несли тяжелое мохнатое тело, на котором возвышалась голова быка с шестью неравномерно расположенными глазами. Один из его рогов пронзил нижнюю часть живота мужчины как раз в тот момент, когда Фуюко добралась до него, но она могла только наблюдать, как рыбака отбрасывает в набегающую волну. Затем бык-паук протаранил куртизанку и швырнул ее обратно к носу, где она врезалась в Суги. Рен неуверенно обнажил меч и парировал тяжелый удар, который бык-паук нанес Суги по голове, но от удара его рука сильно дернулась, и он ничего не смог сделать, когда клешня вернулась к его груди с жаждой мщения. Его спина ударилась о мачту, из легких вырвался кровавый кашель, и Рен приземлился прямо рядом с потерявшим сознание, скорее всего мертвым рыбаком. В глазах у него потемнело, когда он заметил, что из затылка бедняги сочится кровь. Он упал на живот, его бесполезная левая рука повисла рядом с ним.

— Сузуме, — позвал он жалобно-слабым голосом. Мико повисла на клешнях, раскинув руки и крича, когда рак-ёкай отбросил копье подальше от ее хватки.

— Рен! — крикнула она. Ей было больно, Аяко побледнела от ужаса, а глаза Фуюко оставались закрытыми.

Рен подтянулся на правой руке и изо всех сил ударил по скелетообразной ноге креветки, появившейся сбоку. Лезвие прошло насквозь, но затем застряло в планшире, и последнее, что увидел Рен перед тем, как потерять сознание, была одна из восьми ног быка-паука, которая с силой врезалась ему в лицо.

Глава 15

Наму Амида Буцу[23]

Рен очнулся под ослепительными лучами солнца, лежа на повозке, запряженной ослом, лихорадка спала, но голова болела так, словно по ней долбил дятел. Кто-то читал сутру рядом с ним, и он выдохнул с облегчением, думая, что это был кошмарный сон, и его мать все еще была рядом с ним, чтобы прогнать лихорадку. Но когда к нему вернулись чувства, он понял, что голос принадлежал не ей. Он сел и увидел женщину — монахиню, судя по одежде, — с завязанными чем-то вроде повязки глазами, перебиравшую четки между пальцами и молившуюся. И молилась она не за него, а за другого человека в тележке.