место старшего и стал самым большим источником гордости для матери. Жизнь идет дальше, несмотря на горе, несмотря на ощущение, что ничто и никогда уже не будет таким, как прежде, что мир остановился. Но не у меня… Я осталась вдали от всего, от шума, от суеты, от обычного человеческого существования. Я осталась в своем доме, таращусь на нелепые цели у меня на стене и на мою ярко разукрашенную иву. Это не назовешь нормальной жизнью, это другая жизнь, которую я стараюсь смастерить, подгоняя под себя, под свои неуверенные шаги и оставляя в ней место для двоих, которых больше нет со мной.

А Ришар? Для него жизнь продолжается или нет? Он промолчал, и я не уверена, что он нас слушал…

За столом, само собой, заговорили о Мэй — могло ли быть иначе? О ее сжатых во сне кулачках. О самой первой младенческой улыбке. Мне трудно. Я чувствую себя отделенной от всех. А как же Бенжамен? Прошли времена, когда мы только о нем и говорили. Это эгоизм. Мне трудно сглотнуть, в горле комок.

А потом сверху доносится крик. Кассандра перехватывает мой взгляд, берет меня за руку.

— Пойдем.

Ни о чем не спрашивая, она навязывает мне своего теплого младенца, сует к груди, в мои неумелые руки. Сажусь на кровать Кассандры и Янна, стараясь не уронить Мэй.

— Вот так. Поддерживай головку. Отлично. Ты все отлично делаешь.

Кассандра мне улыбается. А я молчу, я не способна произнести ни слова, сокрушенная всей этой неистовой, как цунами, любовью.

— Она ищет твою грудь.

— Я знаю. Надо… Ты должна ее забрать.

Мне надо прийти в себя. Манон. Тяжесть крохотного безжизненного тела. Мэй, прелестный ангелочек, барахтается у меня на руках. Сердце всмятку. Мне надо глотнуть воздуха.

— Потом я снова тебе ее дам, — говорит Кассандра.

Она забирает у меня Мэй. Я растревожена, меня шатает. Кассандра снова улыбается, расстегивает блузку, выпрастывает из лифчика круглую, налитую грудь и привычно предлагает ее Мэй. Малышка принимается сосать, а она, продолжая улыбаться, ласково кладет руку на ее головку.

— Это больно?

Я заставила себя хоть что-то сказать, чтобы нарушить молчание, чтобы меня перестало трясти.

Смотрю на тонкий луч света, пробравшийся сквозь жалюзи. На супружескую кровать, на краю которой мы примостились. На светящийся зеленым радиобудильник на тумбочке Янна. Слушаю отголоски разговоров внизу. Слушаю, как Мэй причмокивает и тихонько урчит от счастья. Понимаю, что делю с ними обеими момент близости, и не знаю, что сказать.

— О чем ты думаешь?

Вопрос Кассандры застает меня врасплох. Я глуповато пожимаю плечами.

— Ни о чем.

— Ты думаешь про Манон?

У меня уходит несколько секунд на то, чтобы справиться с собой и ответить.

— Нет… Не сейчас.

Кассандра осторожно поворачивает головку Мэй, чтобы той удобнее было сосать, и мягко продолжает:

— Знаешь, я часто о ней думаю.

И снова мне требуется некоторое время на то, чтобы сглотнуть, продышаться, откликнуться.

— Правда?

— Да. У них была бы разница в пять месяцев. Росли бы вместе. Мы так планировали.

Мне не хочется отвечать. Лучше бы Кассандре не заговаривать об этом. А теперь я слегка разозлилась. На жизнь, на них, на план, по которому ничего не пошло, как было предусмотрено, на всех.

— Я уверена, что Манон была бы более разумной. Мы бы вас с Беном терпеть не могли, потому что у вас был бы идеальный ребенок. Хорошенькая беленькая девочка, послушная и хорошо воспитанная, и все бы ею любовались.

Губы у меня сами собой кривятся в ухмылке.

— Ну и дурища же ты…

Кассандра улыбается, глаза у нее блестят.

— Спорю, в детстве ты была паинькой…

— Угадала.

— Мне кажется, Манон была бы такой же.

— А вдруг она пошла бы в Бена?

Кассандра призадумалась.

— Неустрашимая сорвиголова?

— Ага.

— Ну… Тогда нам всем четверым досталось бы. Но мне кажется, она была бы похожа на тебя. Я думаю, что ребенок ощущает все эмоции матери во время беременности… Что ему передается что-то от ее личности.

— И?

— И ты всегда была образцом спокойствия. Я никогда не видела такой безмятежной и умиротворенной беременной женщины, как ты.

— Я ничего не боялась… Я была полна доверия.

— А я была настоящей фурией. Я впадала в чудовищную ярость из-за трех крошек на ковре и изводила Янна по телефону, если он на минуту задерживался.

— Это все гормоны…

— Гормоны и моя склонность говорить, не подумав. Вот увидишь, Мэй будет с приветом!