потрудились полчища грызунов, словно капитан долгие годы не заходил ни в какой порт. В целом его вид наводил на мысли о дезертире, оставившем службу на флоте, чтобы заняться пиратством. Команда попахивала хлоркой казармы или чем похуже. Она состояла из уроженцев колоний, в большинстве своем азиатов или метисов. У каждого был свой цвет кожи, к тому же их наряд мало чем напоминал униформу, и это наводило на мысли о войске наемников. Им не дано было понять, как взволновало меня их появление. Больше года я жил в изоляции; все мои чувства настроились на повторение одних и тех же событий. И вдруг меня окружило множество новых лиц, я слышал десятки разных голосов, на меня нахлынули забытые запахи. Пришельцы начали рыться в моих вещах, желая утащить что-нибудь. Среди них выделялся молодой человек, совсем мальчик, определенно семитской наружности, с черными вьющимися волосами и в очках с металлической оправой. Мое имущество его совершенно не интересовало. На моряка он не походил, да и одет был гораздо лучше, чем остальные. Цепочка, которая исчезала в кармашке жилета, выдавала спрятанные там часы. В чертах остальных моряков просматривался отпечаток постоянного бунта. У этого еврея, напротив, было кроткое лицо человека, прочитавшего слишком много несерьезных книг. Он сильно кашлял.

– С кем я разговариваю? Каков ваш чин? – допытывался капитан. – Вы немы, ранены, больны или не понимаете меня? Как вас зовут? Отвечайте! Или вы тут совсем сошли с ума? Он замолчал и принюхался. – Откуда эта вонища? Если бы рыбы могли потеть, воняло бы именно так. Во всем доме этот запах.

Некоторые моряки расхохотались. Они смеялись надо мной. Обнаружив, что красть здесь практически нечего, они обратили все свое внимание на меня. Еврей перелистывал какие-то пожелтевшие старые бланки. Наконец он произнес:

– Перед отъездом из Европы я попросил в министерстве копию международных регистрационных списков служащих в различных зонах. Здесь значится некий Кафф, Батис Кафф. – Он поднял глаза в некотором сомнении. – Судя по всему.

– Кафф? Техник морской сигнализации Кафф? – спросил капитан.

– Мне кажется, да, но я совсем не уверен, – признался еврей, поправляя очки. – В списке не указано больше никаких имен. Здесь ничего не говорится ни о его национальности, ни о должности. Не указано даже, какая организация направила его сюда, когда и с какой конкретной целью. Тут только значится, что он был направлен на этот остров. Это вина навигационной корпорации, которая взяла на себя работу по предоставлению в государственные органы списков перемещаемых технических специалистов, но делает это неохотно и из рук вон плохо. Я заявлю протест, когда вернусь. Такая политика наносит ущерб служащим. В частности, мне. Какая глупость! Все страны обмениваются информацией о своих международных станциях. А корпорация скрывает имена служащих, когда ей это выгодно. Но здесь речь идет о крошечном метеорологическом пункте!

Однако интересы еврейского юноши и капитана были совершенно противоположны и сходились только в этот момент. Капитан был человеком практичным. Подробности его не интересовали, и он настойчиво продолжил:

– Техник морской сигнализации Кафф, этот человек приехал, чтобы сменить метеоролога, который работал на острове. Но мы не знаем, куда он запропастился. Если вы не предоставите убедительной информации, нам останется лишь предположить, что вы виновны в его исчезновении. Вы понимаете, в чем вас обвиняют? Отвечайте! Отвечайте же, черт возьми! Дом метеоролога недалеко отсюда, этот остров маленький, так что вы непременно должны знать, что с ним случилось! Вы что думаете, такие маршруты – приятная прогулка? Я направлялся из Индокитая в Бордо, но корпорация обязала меня сделать крюк в тысячу морских миль, чтобы забрать с острова одного человека. Только одного. И вдруг оказывается, что я не могу его разыскать. И это происходит здесь, на клочке земли размером с почтовую марку!

Он бросил на меня разъяренный взгляд, ожидая, что выражение его лица меня испугает или что пауза, которую он сделал, заставит меня говорить. Но он не достиг своей цели. Капитан безнадежно махнул рукой. Сигара помогла ему не уронить свой авторитет. Он выпустил изо рта плотный клуб дыма и обратился к молодому еврею:

– Молчание говорит о виновности тех, кто не хочет оправдаться. Я считаю этого человека виновным и увезу его отсюда, чтобы его повесили.

– Молчание может также служить человеку защитой, – сказал юноша, перелистывая какую-то книгу. – Вспомните, капитан, вы получили задание привезти меня сюда, потому что тот корабль, на котором я должен был приплыть, потерпел крушение в шторм. Я задержался на несколько месяцев. Кто знает, как переносил одиночество прежний метеоролог? И если здесь случилось какое-то несчастье, этот человек – скорее свидетель события, нежели виновник.

Неожиданно капитан обратил внимание на моряка с азиатской внешностью, который рылся в ящиках. Прежде чем тот успел понять, что за ним наблюдают, на него обрушились три крепкие затрещины. Капитан отобрал у него украденный серебряный портсигар, осмотрел его, не вынимая сигары изо рта, и тут же спрятал в глубине кармана своего кителя. Еврейский юноша не моргнул и глазом. Вероятно, подобные сцены были ему привычны. Он любезно протянул мне книгу Фрэзера и сказал:

– Вы не имели возможности читать какие-нибудь иные книги все это время? Вам должно быть известно, что республика словесности сейчас живет иными, более возвышенными идеями.

Он глубоко ошибался. Ничего в мире не изменилось – стоило только взглянуть на этих грязных людей, которые наводнили маяк, словно толпа клиентов публичного дома. Пока он говорил об интеллектуальных вершинах, они оскверняли все, до чего ни дотрагивались. А перед ним был я, человек, который не боялся виселицы, которого гораздо больше страшила жизнь рядом с подобными существами. Перед ним был человек, который предпочел изгнание хаосу и не перенес бы путешествия в обратном направлении. Бедный мальчик. Он так самоуверен. Если бы у нас были подходящие весы, я бы предложил ему положить на одну чашу все его книги, а на другую – Анерис.

Все угрозы капитана не имели никакого значения. Я был для него просто помехой, и он поступил со мной соответственно. Чуть позже он сорвал с головы фуражку и стал кричать. Он размахивал ею и орал на своих моряков на смеси французского и китайского или на каком-то еще языке; не прошло и двух минут, как они исчезли. Потом я услышал их голоса на лестнице. Приказания, оскорбления и ответная брань весело перемешивались в равных пропорциях. Потом наступило молчание. Они исчезли так же, как появились. Море волновалось сильнее обычного; волны то и дело разбивались о стены маяка, и в их шуме звучал то львиный рык, то