найдёнышем со двора, котёнок слабый, мы им сейчас занимаемся. Она тут ассистирует, увлеклись оба, время потеряли. Я привезу её сам, часа через полтора.

Дальше я слушал про то, что Маша сегодня с обеда где-то бегает, что телефон у неё вечно разряжается, что она такая же, как её отец, и если бы не Михаил Алексеевич, то Тобика бы у них не было. Ни одного вопроса о том, почему ребёнок в клинике в десять вечера, задано не было. Легенда легла ровно, и я на этой лёгкости мысленно поставил себе минус, слишком хорошо мне верят люди в этом дворе.

— Полтора часа, — сказал я, убирая телефон. — Работаем.

В смотровой мы притушили верхний свет и оставили над столом лампу.

Осмотр зверя, которому нельзя смотреть в глаза, начинается с того, что глаза надо убрать. Я сложил хирургическую салфетку вдвое и накинул котёнку на голову, оставив свободными нос и рот.

— Ксения, держи через полотенце, — сказал я. Смотри ему на лапы. Кирилл, ты с левой стороны, твой сектор, таз и хвост, выше вообще не поднимайся.

— А если он… — не успел договорить Денисов.

— Не смотри, — сказал я. — И не проверяй боковым зрением, смотрит ли он из-под ткани. Ему хватит двух секунд, чтобы найти нового опекуна. Нам хватит одной твоей ошибки.

Котёнок начал драться, когда перенесли его на стол вместе с полотенцем.

От такого истощения звери обычно лежат, этот дрался. Он выкручивался всем телом, бил задними лапами, полз, цеплялся когтями за полотенце и дважды содрал салфетку с головы.

Оба раза Ксюша накрывала его обратно вслепую, ладонью, глядя строго вниз.

— Ух ты какой боевой, — приговаривала она. — Ух ты какой сильный. Ну куда ты, ну лежи, ну хороший же, ну.

Я работал руками и считал.

Вес около трёхсот граммов при норме для его возраста за шестьсот. Кожа не расправляется, складка стоит колом. Слизистые сухие. Температура на три с половиной градуса ниже нормы, и это при том, что его двадцать минут несли на руках у груди. Пульс частый и слабый, наполнение никакое.

Тут я поднял голову и посмотрел на Машу.

Она сидела в кресле в двух шагах и держала руки лодочкой, хотя котёнок лежал уже на столе, в пределах её досягаемости. Лицо у неё было каменное. Плечи поднялись, пальцы согнулись.

Котёнок рванулся сильнее. Маша окаменела ещё на ступеньку.

— Ксюша, темп вниз, — сказал я. — Отпусти наполовину. Кирилл, убери руки.

Я смотрел на них обоих и видел то, чего в закрытом обзоре не было ни строчкой. Чем сильнее бился детёныш, тем туже натягивалась нить, и тем меньше оставалось от девочки в кресле. Продолжи мы давить ещё пять минут, я получил бы два пациента вместо одного.

— Осмотр закончен, — сказал я. — Поверхностного хватит.

— Диагноз? — спросил Денисов.

— Истощение третьей степени, гипотермия, обезвоживание около двенадцати процентов, — сказал я. — Всё остальное будем смотреть потом.

Денисов посмотрел на шкаф с газовым наркозом и я понимал ход его мысли, усыпить зверя, нить рвётся сама, ребёнок свободен, дальше работаем спокойно.

— Нет, — сказал я.

— Я ничего не сказал, — ответил он.

— Ты посмотрел на баллон, — сказал я. — Наркоз он не переживёт. При такой температуре и таком наполнении сердце встанет на индукции, мы получим мёртвого котёнка и девочку, у которой нить оборвётся со стороны зверя. Второе, кстати, ещё хуже первого.

— Тогда что? — спросила Ксюша. — Мы же не можем просто… сидеть.

Я вытер руки и посмотрел на серый комок под салфеткой.

— Можем, — сказал я. — Детская нить стоит на двух опорах, на голоде и на страхе. Пока ему страшно и голодно, он держит опекуна и не отпустит, потому что это его единственный способ дожить до завтра. Сытость и тепло снимают её сами, изнутри, без нашего участия. Мы не будем его отбирать и усыплять. Мы будем его кормить с рук и греть. Это и есть лечение.

Денисов открыл рот и закрыл.

— То есть, — сказал он наконец, — терапия заключается в том, чтобы дать ему то, чего он требует.

— Именно, — ответил я.

Ксюша уже стояла у стола и набирала в шприц питательную смесь.

— Я принесу Плюшку, — сказала она.

Плюшка вошла в смотровую своим ходом и сразу поняла, зачем её позвали. За это время мы перенесли котёнка обратно к Маше.

Грелень забралась по подставленному Ксюшей стулу на стол, обошла лежащий свёрток, обнюхала его с трёх сторон и села вплотную, прижавшись боком, на колени Маши. Урчание пошло сразу, без раскачки, на такой мощности, что задребезжала крышка контейнера с ватой.

Свет мы притушили до одной настольной лампы.

Кормить начали с четверти кубика.

Ксюша держала шприц у самого носа котёнка и выдавливала по капле, дожидаясь глотка. Приговаривала она при этом непрерывно, тем самым голосом, от которого звери в этой клинике засыпают на второй минуте.

— Ну вот, — говорила она. — Ну молодец какой. Ну ещё капельку. Тёпленькое, вкусненькое, специально для тебя грели.

Руки Маши мы использовали как гнездо.

Иначе не получалось. Стоило переложить котёнка отдельно на пелёнку, он начинал искать и всё начиналось сначала. На знакомых ладонях он лежал спокойнее, глотал ровнее.

Я стоял и смотрел, как девочка под чужим контролем держит в руках того, кто её контролирует, и помогает нам его лечить. Такого я в своей практике ни разу не делал и до вчерашнего дня не поверил бы, что такое вообще бывает.

Первые кубика полтора котёнок глотал недоверчиво.

Он глотал и напрягался, ждал, что сейчас отнимут, это кончится и за едой последует что-то ещё, из-под края салфетки следил за нашими руками. Ксюша выдавливала следующую каплю, он снова глотал и напрягался.

На третьем кубике у него внутри что-то переключилось.

Живот, впервые за его короткую жизнь, оказался полным. Плюшка придвинулась ещё плотнее и накрыла его сверху, температура под ней пошла вверх. Котёнок сделал ещё два глотка, отвернул морду от шприца и уронил голову набок.

И обмяк.

Сознание он не потерял, он заснул. Первым сном сытого детёныша, которому не нужно ничего делать, чтобы дожить до утра.

Нить растаяла за мгновение.

Маша моргнула.

Просто моргнула, один раз, и я услышал, как Ксюша рядом со мной перестала дышать. Потом моргнула ещё, часто, несколько раз