взяла мою анкету и брезгливо повертела ее в руках.

— Значит так, цаца. У нас работа тяжелая. Двенадцать часов на ногах. Будешь не только на кассе сидеть. Будешь товар разгружать. Ящики с овощами таскать. Полы мыть, если уборщица не выйдет. Недостачи — из твоей зарплаты. За смену — тысяча двести рублей. График два через два.

Тысяча двести.

Я в салоне красоты оставляла за один раз пять тысяч. А тут — тысяча двести за двенадцать часов каторги.

— Я согласна, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Мне очень нужна работа.

— Согласна она. А ребенка куда денешь? С собой в подсобку притащишь? У нас тут не детский сад, милочка. Либо решай вопрос с прицепом, либо проваливай. Нам проблемные не нужны.

— Я... я решу. Я маме отвезу, — соврала я, прекрасно зная, что мать не будет с ним сидеть. Она сама была на грани нервного срыва.

— Завтра в семь утра на стажировку. Опоздаешь на минуту — можешь не приходить, — директор уткнулась в свои бумаги, показывая, что разговор окончен.

Я вывела Даньку из магазина.

Снег повалил крупными, мокрыми хлопьями.

Мы зашли в крошечную пекарню на углу. Я достала свои последние двести рублей и купила Даньке сосиску в тесте и маленький пакетик яблочного сока.

Он вцепился в еду так жадно, словно не ел неделю.

— Мам, а ты не будешь? — спросил он, с набитым ртом глядя на меня.

— Нет, малыш. Мама не голодна, — я отвернулась к окну, проглатывая слезы. Желудок сводило от голода, но я терпела.

Телефон в кармане куртки завибрировал.

Я достала его. На экране высветилось: «Мама».

Я не хотела отвечать. Я знала, что там не будет слов поддержки. Там будет только яд, упреки и бесконечные жалобы. Но палец сам нажал на кнопку принятия вызова.

— Да, — сухо сказала я.

— Настя! Настя, ты где?! — голос матери сорвался на истеричный, свистящий шепот.

— Я работу искала. Что случилось?

— Настя, мне звонили коллекторы! — зарыдала мать в трубку. — Они приходили ко мне домой! Они расписали мне всю дверь краской! Написали «Верни долг, мразь»!

Я закрыла глаза. Господи, за что?

— Мама, у меня нет денег. Ты это прекрасно знаешь.

— Ты должна была сходить к Оксане! — снова завелась мать, переходя на визг. — Ты сходила к ней?! Ты умоляла ее помочь?!

— Нет! Я не пойду к ней! Я тебе уже говорила! — я тоже повысила голос, не обращая внимания на то, что на нас оборачиваются посетители пекарни. — Она нас ненавидит! Она ничего нам не даст! Иди сама и унижайся, если хочешь!

— Я ходила! — вдруг прокричала мать, и в ее голосе зазвенело такое абсолютное, черное отчаяние, что мне стало страшно. — Я ходила к ней в клинику! Я стояла перед ней на коленях, Настя! Я ползала по полу, просила ради тебя, ради Даньки!

У меня перехватило дыхание. Мама. Гордая, высокомерная мама ползала перед Оксаной на коленях?

— И что? — прошептала я.

— Она выставила меня вон! — завыла мать в трубку. — Она приказала охране вышвырнуть меня! Она сказала, что мы для нее пустое место! Что мы можем сдохнуть под мостом, и она даже не посмотрит в нашу сторону!

Внутри меня что-то оборвалось.

Оксана. Та самая безотказная, жалостливая Оксана, которая отдавала нам последнюю рубашку. Которая не спала ночами, чтобы заработать нам на путевки в Турцию. Которая примчалась по первому зову, когда у Даньки были судороги, даже после того, как увидела меня в постели со своим мужем.

Эта Оксана умерла.

И мы сами ее убили. Своими собственными руками.

— Ты понимаешь, что мы натворили, Настя? — голос матери вдруг стал тихим, сиплым, лишенным всякой надежды. — Мы потеряли золотую жилу. Мы променяли надежного, любящего человека на кусок дерьма по имени Артем. А теперь мы пожинаем плоды.

— Мама, хватит... — я закрыла лицо свободной рукой.

— Нас выселяют, Настя. Из моей квартиры тоже. Я иду на улицу. Мне негде ночевать. Я пойду на вокзал.

— Мама! — закричала я, но в трубке уже раздавались короткие гудки.

Она бросила трубку.

Я медленно опустила телефон на стол.

Данька доел сосиску и смотрел на меня огромными, испуганными глазами.

— Мама, ты плачешь? — тихо спросил он.

Я не плакала. Я просто сидела, глядя в пустоту, и чувствовала, как на меня обрушивается вся тяжесть того, что я сделала.

Осознание ударило меня прямо в лоб. Сильно. Безжалостно. Смертельно.

Бумеранг.

Тот самый бумеранг, о котором так любят писать в глупых цитатниках в интернете. Я никогда в него не верила. Я думала, что побеждает тот, кто хитрее, кто наглее, кто готов идти по головам.

Я смеялась над Оксаной. Я считала ее жалкой неудачницей.

А теперь я сижу в дешевой забегаловке, без копейки денег, с ребенком, которого нечем кормить, с мужиком в тюрьме и с перспективой мыть полы в супермаркете за тысячу рублей.

А она лежит в элитной клинике. С ней рядом мужчина, который ради нее готов уничтожить весь мир. У нее есть деньги, статус, защита.

Я украла чужую жизнь, но так и не смогла ее построить. Потому что я была просто паразитом. И как только тело, на котором я паразитировала, сбросило меня — я оказалась ничем.

Я подхватила Даньку на руки. Он прижался ко мне, пахнущий дешевым соком и мокрой шерстью куртки.

Мы вышли на улицу.

Я посмотрела на серое, низкое небо, из которого валил мокрый снег.

— Мы всё заслужили, Данька, — тихо сказала я в пустоту, прижимая к себе сына. — Я всё заслужила. Каждую слезу Оксаны, которую она пролила из-за меня. Каждую копейку, которую я у нее украла.

Никакого оправдания больше не было. Не было злости на сестру. Не было надежды на чудо.

Было только полное, абсолютное дно. И мне придется барахтаться на этом дне до конца своих дней, расплачиваясь за свою жадность и предательство.