Они не приняли его компромат. Волков оказался продажным. Или генералы успели добраться до него раньше. Мой Максим сейчас лежит на холодном полу кабинета, закованный в наручники, а может... может, его уже нет в живых.

— Господи, нет... — я медленно осела на пол, прижимаясь спиной к холодной бетонной стене коридора. — Нет, нет, нет...

Вера Николаевна выбежала из процедурной.

— Оксана Николаевна! Игорь, помоги ее поднять, у нее истерика начнется! Ей нельзя!

Они бросились ко мне, пытаясь поднять меня на ноги, но я отбивалась, захлебываясь беззвучными рыданиями.

Все было зря. Моя операция, мое спасение — все это не имеет никакого смысла, если его больше нет рядом. Я не хочу жить без него. Просто не хочу.

И вдруг.

Резкий, пронзительный, неестественно громкий трезвон разорвал тишину подземелья.

Спутниковый телефон в руке Игоря ожил.

Мы все замерли. Я перестала дышать, сидя на полу и глядя на мигающий экран.

Игорь судорожно нажал кнопку ответа и поднес аппарат к уху.

— Да! — крикнул он в трубку.

Тишина в коридоре стала абсолютной.

Я смотрела на лицо Игоря, пытаясь прочитать на нем приговор. Его брови взлетели вверх. Губы приоткрылись.

— Понял, — голос анестезиолога дрогнул, а затем его лицо расплылось в такой широкой, сумасшедшей улыбке, что я чуть не потеряла сознание от облегчения. — Понял, Максим Андреевич! Ждем!

Игорь опустил телефон и посмотрел на меня. Его глаза блестели от слез.

— Все нормально, Оксана Николаевна, — громко, с торжеством произнес он, опускаясь передо мной на корточки. — Сделка состоялась. Компромат принят. Ордер на его арест аннулирован.

Воздух с хрипом вырвался из моих легких.

— Он свободен? — прошептала я, не веря своим ушам.

— Он абсолютно свободен, — Игорь радостно рассмеялся, помогая мне подняться на ноги. — Генералы уже в наручниках. Волков получил свои звезды. А наш шеф едет домой.

Я закрыла лицо руками и зарыдала.

Но это были слезы не боли и не отчаяния. Это были слезы самого чистого, самого пронзительного счастья, которое я когда-либо испытывала.

Мы победили.

Против всего мира, против смерти, против предательства собственной семьи — мы выстояли.

Я стояла в коридоре, прижимая руки к перевязанному животу, и смеялась сквозь слезы.

Скоро он будет здесь. Мой муж. Мой герой. Моя жизнь.

А где-то там, на поверхности, Артем и Настя пожинали плоды своего предательства, тоня в том самом болоте, которое они вырыли для меня.

И мне было их совершенно не жаль.

Свет. Настоящий, яркий, живой солнечный свет заливал мою новую палату.

Никакого больше подземелья. Никаких гудящих ламп и давящих бетонных стен. После того как Максим вышел из кабинета следователя абсолютно свободным человеком, с которого сняли все обвинения, наш мир перевернулся еще раз. Но теперь уже в правильную сторону.

В ту же ночь он организовал мой переезд.

Теперь я находилась в одной из лучших частных клиник города. Легально. Под своей собственной фамилией. В огромной VIP-палате с панорамными окнами, выходящими на заснеженный сосновый парк.

Мое восстановление шло семимильными шагами. Вчера Игорь — а он тоже перешел работать сюда, вместе с Верой Николаевной — снял мне последние швы. Ужасный рубец на животе превратился в аккуратную, заживающую линию. Моя новая печень работала идеально.

Я подошла к окну, опираясь на подоконник.

Ноги еще немного дрожали после долгой ходьбы, но я чувствовала в них силу. Жизнь бурлила в моих венах.

Максима сейчас не было рядом. Он уехал пару часов назад.

«Нужно закончить дела с Артемом, — сказал он утром, целуя меня в висок перед уходом. Его глаза при этом опасно блеснули. — Мой братец должен получить свой финальный счет. Я скоро вернусь, маленькая. Отдыхай».

Я знала, что он поехал добивать тех, кто нас предал. И меня это ничуть не пугало.

Я налила себе травяного чая из красивого заварочного чайника и с наслаждением сделала глоток, глядя на пушистые ели за окном.

Внезапно идиллию нарушил шум в коридоре.

Я нахмурилась. Моя палата находилась в закрытом крыле. Сюда пускали только по специальным пропускам, а у дверей дежурил охранник Максима.

— Пустите меня! Я ее мать! Вы не имеете права! — раздался за дверью истеричный, до боли знакомый женский визг.

У меня внутри всё заледенело.

Мама.

— Женщина, покиньте отделение, иначе я применю силу, — спокойно, но угрожающе басил охранник.

— Оксаночка! Доченька! — надрывалась мать, видимо, пытаясь прорваться сквозь охрану. — Я знаю, что ты там! Умоляю тебя, скажи им, чтобы пустили!

Моя рука с чашкой слегка дрогнула. Чай плеснул на блюдце.

Еще пару недель назад, услышав этот голос, я бы испытала чувство вины. Я бы бросилась к дверям, умоляя охрану пропустить «мамочку». Я бы заглядывала ей в глаза, пытаясь понять, чем я снова ее расстроила и как мне заслужить ее прощение.

Но та Оксана, удобная и безотказная девочка для битья, умерла на операционном столе в холодном бункере.

Вместо нее осталась женщина, которая знала цену жизни. И цену предательству.

Я медленно поставила чашку на столик. Расправила плечи.

— Пропустите ее, Слава, — громко и четко сказала я, глядя на закрытую дверь.

Шум борьбы мгновенно прекратился.

Дверь распахнулась.

На пороге стояла моя мать. И от того, как она выглядела, у меня на секунду перехватило дыхание.

Где та холеная, высокомерная дама в дорогом кашемировом пальто, которая брезгливо называла меня «пустоцветом» в пентхаусе Артема?

Передо мной стояла постаревшая, растрепанная женщина. На ней была какая-то старая, выцветшая куртка, которую я не видела лет пять. Волосы, обычно уложенные в салоне, висели грязными прядями. Под глазами залегли глубокие, черные тени, а лицо осунулось и покрылось морщинами, словно за эти несколько недель она постарела на десять лет.

Она тяжело дышала, затравленно озираясь по сторонам, оценивая роскошь моей палаты.

Охранник Слава стоял за ее спиной, готовый в любую секунду вышвырнуть ее вон по моему приказу.

— Оставь нас, Слава, — спокойно кивнула я. — Всё в порядке.

Охранник вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Мы остались одни.

Мать смотрела