— Значит так, Мирон... Сейчас слушаешь меня и делаешь всё как я скажу. Ответ «нет» не принимается, так же, как и все твои отмазки на этот счёт. Понял?

— Да…

— Твоя мать жива. Сейчас её везут в реабилитационный центр, в который мы можем приехать сразу после одного важного дела. С соседкой твоей тоже всё нормально... Просто напугали и ударили по голове. Но не критично. А вот твой сраный отчим сейчас лежит на полу с группой захвата и ждёт нашего появления…

На этих словах у меня будто таймер внутри срабатывает…

— В смысле? Как?

— Что, как? Ты же не думал, что я еду туда просто так, безо каких-либо на то оснований? Может я специализируюсь по другому направлению, но у меня очень много друзей, поверь… Часть из которых работает в полиции и давно мечтают прижучить его. Ты дашь все показания. Твоя мать тоже. Будете жить у нас и это не обсуждается. Защиту вам обеспечат, потому что это не абы кто. Ты должен понимать. Думал, я позволю кому-то хрену обижать ещё одного моего ребёнка? Хорошо хоть у Влада хватило мозгов рассказать мне неделю назад и предупредить, что что-то с тобой не так. Иначе могло быть и поздно. Берись за мозги, Мирон! Не ввязывайся в подобные дела. Тебе всего двадцать, и вся жизнь впереди. Ты пацан ещё. Тебе учиться надо.

Молчу. Меня всего трясёт. Челюсть сжимается от непонятного, разъедающего внутренности чувства.

— Я знаю, какой ты упрямый… Знаю, что везде видишь врагов, но это не так.

— Я никогда не видел в вашей семье врагов. Никогда. Тут дело в другом…

— Да знаю я, Мирон... Я всё это знаю. Они оба тебя любят. И пусть тебе кажется, что ты чего-то не достоин, но мои дети воспитаны правильно. И они не станут бросать кого-то в беде, тем более, настолько близкого человека. Я знаю, сколько раз ты защищал моего сына. Знаю, что много раз брал на себя ответственность за его поступки и выслушивал за него. Я всё это знаю. Поэтому у меня никогда не возникало вопросов, когда он говорил, что с тобой. Но то, что произошло сейчас не укладывается в голове. Ты хотел, что? Сдохнуть вот так тупо, оставив моих детей с ранами на сердце? Чего ты добивался, когда шёл на такого человека с одним пистолетом в одиночку? Совсем дурак?! — его грубая ладонь ударяет по рулю и раздаётся короткий гудок. — Нервы ни к чёрту из-за вас! Детишки, блин!

Молчу. А мне и нехрен сказать в этой ситуации. Потому что по факту он прав. Я бы вероятно просто сдох. Ибо Гор сильнее — это раз. Два — даже если бы и удалось его пристрелить, куда бы я поехал с матерью, которая почти при смерти? Напичкана от макушки до пят, а у меня из бабла в кармане только смятые сотки. Твою мать… Как же всё сложно, а…

Когда подъезжаем к дому вижу много машин вокруг. Отец Камиллы аккуратно выходит, кивает мне и здоровается с мужиками в форме и чёрных балаклавах. Он давно крутится во всём этом. И далеко не всегда был адвокатом по разводам. Со следователями у него довольно тесные отношения, как и с полицией.

Захожу внутрь, осматриваюсь. Вижу кровь на какой-то брошенной под ногами статуэтке. Скорее всего она принадлежит Марго. Окна разбиты… Возможно, велась стрельба, потому что я вижу гильзы от патронов… Повсюду работают криминалисты…

И я наконец натыкаюсь на эту мразь, которая лежит на полу в наручниках…

— Обыск продолжается. Но уже нашли кое-что запрещенное лет эдак на пожизненно, — говорит отец Камиллы, а Гор открывает свой рот, придавленный к полу.

— Это его и его мамашки, я здесь ни при чём, — не успевает произнести, как получает прикладом по затылку. Блядь… Какой же приятный звук… Я, наверное, ничего приятнее за всю жизнь не слышал… У него даже черепушка трещит по-особенному…

— Не слушай его. Я разберусь… — Александр Борисович наклоняется к нему. — А пальчики твои, как странно, да? Просто случайно подержал, наверное? — спрашивает с издёвкой и отходит в сторону, а я просто смотрю, прожигая взглядом лицо ублюдка... А он продолжает бормотать себе под нос что-то вроде того, что я уже труп и прочее… Угрожает, пытается запугать…

Но я ухмыляюсь… Не потому что не страшно. Страшно… За близких… Но… Пусть это последнее, что он видит перед собой. Не мой страх, не мою уязвимость, а вот эту долбанную показушную ухмылку. Свидетельствующую о том, что я свободен. Я жив. Я выбрался. А он там… На полу. На дне. И присядет далеко и надолго. За решётку… И небо будет видеть лишь в клеточку, сука…

Около пяти утра, когда меня допрашивают в присутствии дяди Саши и снимают отпечатки как свидетелю, на его телефон поступает звонок, и он смотрит на меня взволнованным, но искренним взглядом.

— Очнулась, Мирон… Камилла очнулась…

Мои глаза наполняются слезами. Я сам не понимаю, как… Но только в этот момент я позволяю себе дать слабину и, прикрыв ладонью лицо, даю им пролиться…

— Всё хорошо, Мирон… Всё хорошо… — он прижимает меня к себе, пока я чувствую это лютейшее жжение в грудной клетке…

— Простите… Простите меня…

Глава 39

Камилла Садовская

Просыпаюсь в больнице с дикой головной болью, чувствуя, что кто-то держит меня за руку. Туман перед глазами рассеивается, и я вижу обеспокоенную маму…

— Где я, — спрашиваю, еле разлепив веки.

— Малыш… У тебя переохлаждение. Ты в больнице. Всё хорошо, — говорит она, успокаивая и гладя меня по руке. — Как ты себя чувствуешь? — шмыгает носом и судорожно вытирает со щёк слёзы… Я подвела её… Какая же я дура…

— Ужасно, — отвечаю, пытаясь подвинуться, но слабость буквально везде. И горло першит, словно туда натолкали песка… — Прости меня, мам…

— Детка, послушай меня… Ты, главное, успокойся. Мы рядом с тобой, — успокаивает она меня, вытирая с моих щек слезы, которые я даже не чувствую.

— Как я оказалась здесь? Последнее, что помню… Вечер, берег… Холод…

— Тебя нашёл Мирон…

А…? Я, наверное, снова сплю. Или, возможно, я умерла, а всё это лишь испытание, чтобы было больнее…

— Он не хотел тебя обидеть. Он хотел, как лучше. Он любит тебя, Камилла. Они с Владом поговорили… Ты слышишь? Сейчас очень сложная ситуация. Отец вернулся. Ты только не нервничай… Мы всё тебе расскажем.

Мотаю головой, потому что всё это бред. Мне это мерещится. Может, она хочет, как