из кухни. Спиной Вера чувствует его дыхание. Как вздымается сильная грудь, как шумно воздух покидает легкие, как жарко становится в тонком платье, мешающем близости тел.

— Герман? — она не оборачивается, лишь прижимается ближе, выражая согласие, легко трется ягодицами о его пах.

— Не торопи, — ладони сильнее сжимают плечи, а голос хрипит. — Я полдня за рулем, воняю как собака. Сперва в душ.

Она втягивает воздух. Герман пахнет собой — лесом и кожей, табаком и сандалом, уверенностью и заботой. Миром, в котором ей хорошо.

— Все равно, — Верка склоняет голову, проводит щекой по обветренной коже руки и целует пальцы — один за другим, медленно, долго, ощущая, как сбивается дыхание держащего ее мужчины, как возбуждается его естество, и сама возбуждаясь в ответ.

— В ванну, марш! — Варшавский одновременно грозно рычит и смеется, увлекая ее за собой.

Раздевается он молниеносно, с отлаженной годами четкостью движений складывая одежду в аккуратную стопку на табурет у раковины. Верка замирает в дверях, откровенно пялясь на тренированное, поджарое тело, на подтянутые мышцы пресса и дорожку темных волос, идущих от пупка вниз. Герман на нее смотреть избегает. Боится не сдержаться или ждет следующего шага? Вера переступает порог и прикрывает за собой дверь. Лейка душа проливается горячими струями, разбивающимися в теплый пар о белую эмаль ванны.

— Раздень меня, — слова едва слышны за звуком льющейся воды, но потому, как напрягается спина, ясно — Герман просьбу уловил. Дважды просить не надо — Варшавский уже рядом, обхватывает ладонями лицо, вынуждает поднять взгляд, что сложно — эрекция, усиливающаяся прямо на глазах, завораживает.

Пока Вера вскидывает ресницы — нарочно долго и томно, пальцы ее бесстыдно ложатся на мужскую грудь, чтобы двинуться ниже, пересчитывая кубики пресса, замирая на линии коротко постриженных лобковых волос и, дождавшись шумного вздоха Германа, дальше — по твердому напряженному стволу члена.

— Видит Бог, я хотел замучить тебя нежностью! — слова едва можно разобрать меж поцелуев, которыми Варшавский сплошь покрывает ее лицо — не сдерживаясь, с яростной страстью, втягивая губы, прикусывая мочку уха, толкаясь языком в приоткрытый рот. Вера не успевает толком отвечать, поощряя стонами и ответными ласками — легкими и робкими на фоне сметающего все преграды желания партнера. Платье задрано выше пояса, а мужские руки уже под резинкой капронок, стягивают вниз заодно с бельем. Герман на секунду опускается на колени, позволяя выбраться из колготок, а после прокладывает путь из влажных поцелуев — от колен, вдоль бедра и выше, раздвигает языком половые губы, ласкает клитор, вынуждая Веру стонать и течь от жажды продолжения, но лишь она подается навстречу, мужчина отстраняется, вставая и стягивая трикотаж платья через голову.

Теперь и она почти обнажена. Осталось только кружево бюстгалтера, которое Герман снимать не спешит. Отступает на шаг, смотрит затуманенными от страсти глазами:

— Это — самое красивое, что я видел в жизни.

Без его теплых рук и жарких поцелуев становится холодно. Озноб мурашек бежит по телу, вынуждая ежится, заостряя соски, топорщащиеся через тонкую ткань.

— Сними его, — Варшавский смотрит восхищенно, одновременно смущая и будоража. Вера покорно заводит руки за спину, щелкает застежкой и позволяет бретелькам соскользнуть с плеч, лишая последней одежды. Он видел ее нагой, она уже была в этой ванной комнате абсолютно голая перед ним, но тогда не было чувств — лишь страх и готовность на все ради жизни. Сейчас все иначе — хотя, кажется, она опять готова на все, не ради выживания, но ради него.

— Убью этого урода, — внезапно помрачнев, рычит Герман, вновь рядом — откидывая длинные волосы, которыми девушка пыталась прикрыться.

Над левой грудью, почти у самого плеча — еще один след зубов Ильича. Жуткое прошлое врывается в настоящее, портит чистоту взаимной страсти, мрачным пятном ложится на их отношения. Так будет всегда — осознание необратимости произошедшего, вечной печати позора судорогой кривит Веркины губы. Но мужчина не дает погрузится в переживания, берет за руку и тянет за собой под струи воды. Горячие брызги вынуждают жмуриться, а скользкая эмаль ванны цепляться за широкие плечи. Герман не возражает, лишь заводит под душ, фыркая, когда вода попадает в нос и бережно отводя с лица девушки прилипшие мокрые пряди.

— Это в планы не входило, — мужчина улыбается, а ладони его уже на ее груди, ласкают, округлые холмы, покачивают между пальцами соски, обводят ареолы, сминают, усиливая напор.

— А что входило? — Вера осваивается быстро, в ответ сжимая крепкие ягодицы Варшавского.

— Вот это, — поцелуй на вкус отдает хлоркой, но лишь в первое мгновение, дальше врывается язык — нахально лезущий в глубину, требующий ответа, вымогающий жадные стоны. Ладонь Германа уже между ног, не спрашивая, втискивается, толкает пальцы внутрь. Смирнова напрягается всем телом.

— Сегодня я не сдержусь, — в этот раз Варшавский не отпускает и не перестает, лишь не торопится, массируя клитор и размазывая выступившую смазку по узкому входу.

— И не надо, — шепчет Вера, подставляясь поцелуям, спустившимся к груди.

— Надо, — Герман втягивает сосок, чуть прикусывая, вынуждая одновременно стонать и пытаться отодвинуться. Ей хочется близости, но вместе с тем напор пугает, а несдержанность отзывается эхом пережитого.

— Надо научить тебя не бояться моих прикосновений, — мужчина не пускает, напирая сильнее, прижимая к холодному кафелю. Бежать некуда, она там, где хотела быть. И по-прежнему хочет, вот только не может контролировать испорченные рефлексы.

— Я не боюсь, — Вера надеется звучать убедительно, в доказательство пытаясь расслабить сжатые колени и обнять с нежностью. Но пальцы сами собой впиваются ногтями в спину Варшавскому.

— Хорошо, — он даже не говорит — шипит, со свистом втягивая воздух. — Тогда не бойся и дальше.

А после резко разворачивает ее спиной к себе, вздергивает вверх обе руки и ставит чуть наклонившись, упираясь руками о белую плитку.

— Герман! — Вера взвизгивает, вспоминая как грубо ее брали сзади Шланг и Ульянов.

— Ты мне веришь? — хриплый шепот у самого уха должен успокаивать, но он лишь заставляет дрожать, наслаивая на страх, возбужденное предвкушение. Язык не слушается, а горло сводит, когда Герман вспенивает в ладонях белый обмылок и размазывает пену по ее спине, постепенно опускаясь ниже талии, к напряженным, сведенным ягодицам.

— Веришь? — пальцы раздвигают половинки, скользят к узкому анальному кольцу.

— Не надо, — Вера сглатывает комок подступивших слез, — Герман, не надо…

— И сюда тоже?! — в голосе гнев и возбуждение. Он все понял — от этого жутко. Неужели и Варшавский захочет трахнуть ее так же, как Ильич?!

— Подобное лечится подобным, — мыльные пальцы уже гладят напряженный вход, вырывая из девичьей груди умоляющий всхлип.

— Герман, пожалуйста….

— Шшшш, — шипит