соприкосновения. Убийца не бежит в страхе. Он остаётся подле жертвы, чтобы методично натянуть тонкую ткань, бережно разгладить скользящий шёлк по остывающей ноге. — Профессор понизил голос, словно стыдясь присутствия дочери: — Как клиницист, я вижу здесь ярко выраженную перверсию, половое извращение ума. Фон Крафт-Эбинг называет подобное некрофилией в её самом широком понимании. Нашему субъекту претит живая женщина, наделённая волей и страстями. Ему нужна абсолютная, мёртвая покорность. В этих манипуляциях с трупом, в превращении погибшей в наряженную куклу, проявляется его крайний, болезненный эгоизм. Упиваясь безраздельным господством, он мнит себя творцом, играющим чужой плотью.

— Получается так.

— Послушай, Клим, но ведь этот фетиш не единственный довод? Наверное, у тебя были и другие подозрения? — осведомилась Вероника.

— После разговора с кучером фиакра, чья лошадь понесла и задавила Монику Коста в минувшем году, у меня зародилась мысль о проживании убийцы в одной из окрестных деревень. Возможно, я бы добрался до него, но несколько позже. Только тогда он успел бы совершить ещё одно преступление. Как я уже говорил, Поль Монти имеет некое отношение к смерти крестьянки, но какое именно — неизвестно. Скорее всего, он попросту не оказал ей помощь. Во всяком случае в его тетрадке нашлась вырезка из «Пти Нисуа», описывающая несчастный случай с этой девушкой, произошедший 8 апреля прошлого года на том же мосту Маньян.

— А как объяснил Жан Бюжо знакомство с баронессой фон Штайнер? Я ведь точно видела их в сквере Карно, — не успокаивалась Вероника.

— Он не отрицал этого, — отозвался Ардашев. — Но пояснил, что во время прогулки они крупно повздорили. Жан увидел в её номере коробку конфет, букет фиалок и весьма фривольную открытку. Он высказал недовольство тем, что она принимает чужие ухаживания, на что Паулина ответила: «Это не его дело». Бюжо вспылил и ушёл, оставив баронессу одну на скамейке.

— И тогда появился убийца?

— Именно. Санитар Поль Монти. Он подкрался к жертве и, будучи в перчатках, хладнокровно задушил её лигатурой. Однако затем Монти услышал чьи-то шаги и поспешно спрятался в тени деревьев. Случайным прохожим оказался обыкновенный вор. Обнаружив на скамье труп, негодяй не растерялся, хладнокровно снял с мёртвой женщины все драгоценности и скрылся.

Клим выдержал паузу и закончил:

— Санитар всё это время наблюдал за ним из укрытия. Дождавшись, когда мародёр уйдёт, Монти вернулся к скамейке. Он обвязал вокруг шеи убитой чулок, туго затянул узел, посадил на спинку скамьи ещё спящую бабочку и лишь после этого окончательно покинул сквер.

— Что ж, это прекрасный сюжет для уголовного романа, — усмехнулся профессор.

— Да, но напишет его кто-то другой. А для меня самое главное — быть рядом с Вероникой. — Ардашев тепло посмотрел на возлюбленную и спросил: — Когда вы собираетесь вернуться в Петербург?

За дочь ответил отец:

— Это зависит от вас. Если вы уезжаете, то и нам не стоит здесь задерживаться. Впереди много хлопот: помолвка и свадьба.

— Я должен отбыть завтра утром, — признался Клим. — Час назад я посетил консульство и сообщил телеграммой о завершении командировки. Ответа пока нет, а значит, я обязан явиться на службу как можно скорее. Нужно заказать билеты на поезд через портье.

— Тогда предлагаю подняться в номера, собрать вещи и через час увидеться в холле. Мы тоже нуждаемся в проездных документах.

— Давайте возьмём места в одно купе, — предложил Ардашев.

— Отличная идея! — поддержала Вероника.

— Но впереди уйма времени! И я, с вашего позволения, хочу устроить прощальный ужин, — с улыбкой проговорил Клим.

— Мы теперь никогда не расстанемся, правда? — тихо вымолвила девушка, касаясь его ладони.

— Правда, милая.

Клим смотрел в сияющие, полные нежности глаза Вероники и чувствовал, как душу наполняет безграничное, абсолютное счастье. Этот их последний вечер на Лазурном Берегу обещал послужить прелюдией к новой, прекрасной жизни. Исчезли все тревоги, растворились мрачные тени недавних преступлений, уступив место светлой радости. Завтра они сядут в поезд, под стук колёс будут пить горячий чай в уютном купе, глядя на проносящиеся мимо пейзажи, и дорога в Россию покажется им началом долгого пути, следовать по которому отныне им предстоит только вместе.

III

Первая половина нового дня выдалась суетливой. Под высокими сводами вокзала Ниццы эхом разносились гудки поездов, крики газетчиков и свистки кондукторов. Профессор, Вероника и Клим стояли на перроне, вглядываясь вдаль, откуда с минуты на минуту должен был вынырнуть состав. Рядом почтительно переминался с ноги на ногу усатый носильщик, опираясь на деревянную тележку с тяжёлыми кожаными чемоданами.

Наконец показался чёрный силуэт локомотива. Выпуская густые клубы белого пара и оглушительно шипя тормозами, поезд медленно подкатил к платформе. Клим принялся внимательно выискивать глазами вагон первого класса.

Заметив нужную табличку, он собирался кивнуть служителю и уже обернулся к Веронике, чтобы предложить ей руку, как вдруг сквозь снующую толпу пассажиров к ним стремительно пробился запыхавшийся молодой человек в знакомом ведомственном сюртуке. Ардашев мгновенно узнал в нём второго секретаря российского консульства, с которым ещё вчера имел беседу.

Остановившись и едва переводя дух, коллега протянул запечатанный конверт.

— Клим Пантелеевич! — воскликнул он. — Слава богу, успел! Вам срочная телеграмма из столицы…

Вместо эпилога

Ницца, Лазурный Берег Франции,8 апреля 1894 года

Солнце заливало Ривьеру щедрым золотым светом, и казалось, что всё побережье превратилось в рай. После весенних дождей природа проснулась в буйстве красок. На уступах скалистого берега цвели глицинии, свесив лиловые гирлянды к земле. Их сладкий, дурманящий аромат смешивался с солёным дыханием бриза и горьковато-пряным запахом кипарисов, видневшихся из-за каменных оград дорогих вилл.

По шоссе, ведущему в Ниццу, шёл человек. Его невзрачная фигура в потёртом тёмном сюртуке смотрелась чужеродным пятном на царившем вокруг празднике жизни. Он шагал сутулясь, погружённый в собственные мысли, и его взгляд скользил лишь по пыльной обочине. Только однажды он остановился, рассматривая стрекозу, севшую на цветок дикого ириса. Это крошечное, почти неправдоподобное чудо со слюдяными крылышками и тельцем цвета сургуча предвещало победу тепла над холодом и неминуемый приход лета. На мгновение под линзами очков в глазах путника мелькнула искорка интереса, но она быстро угасла, и он, поправив котелок, вновь поплёлся по дороге.

Впереди открылся взору каменный мост, похожий на древний акведук, перекинутый через реку, бегущую к морю. Сложенный из массивных, потемневших от времени тёсаных плит, он был построен ещё римлянами и до сих пор служил исправно, как старый легионер Цезарю. Правда, с одной стороны перила почти разрушились.

Страннику оставалось сделать каких-нибудь пятьдесят шагов, чтобы достичь перехода, как вдруг с противоположного конца показалась совсем юная крестьянка с копной чёрных волос,