что хуже всего, вокруг пятен расплывались мутные ореолы. Из-за этих туманных ободков проглядывали маленькие, снятые сверху фигурки. Двутелы расхаживали парами, их маленькие торсы были обвиты чем-то пушистым, так что торчали только головки, но недостаточная четкость изображения не позволяла рассмотреть черты лиц.

Потом на экране появилась огромная, размеренно поднимающаяся и опадающая масса. Она стекала к нижнему углу экрана, как вспененный сироп, по ней на эллиптических ходулях ходили десятки двутелов, — казалось, они что-то держали в своих маленьких ручках и, дотрагиваясь до этой массы, разравнивали ее или сгребали. Время от времени масса вспучивалась заостренным у вершины бугром, оттуда выскакивало что-то вроде серой чаши. Изображение смещалось, но подвижная масса по-прежнему оставалась на экране. Детали выступили с большей четкостью, в центре появилась, как бы вырастая, группа стройных чаш, несколько отдаленных друг от друга, около каждой из них стояли два или три двутела. Они наклонялись к чашам, мгновение стояли неподвижно и выпрямлялись. Это повторялось снова и снова. Координатор опять вернул пленку и пустил ее быстрее — теперь двутелы как бы целовали внутреннюю поверхность чаш. Другие, на заднем плане, на который люди сначала не обратили внимания, стояли с втянутыми до половины малыми торсами и словно наблюдали за этими действиями.

Изображение снова переместилось. Виден был только самый край массы, окаймленный темной линией, тут же рядом двигались вращающиеся диски, гораздо меньшие, чем те, с которыми встречались люди. Они вращались лениво, скачками, — можно было заметить рывки ажурных рычагов — это был эффект съемки.

Постепенно движение на экране становилось все более оживленным, хотя из-за ускоренной съемки оно и происходило как бы в очень густой невоздушной среде. Появился район, который снимавшие фильм Физик, Доктор и Инженер приняли за «центр города». Это была густая сеть желобков, по которым в разные стороны двигались своеобразные устройства. На каждом тесно прижималось друг к другу от пяти до двух фигурок двутелов. Преимущественно они ездили по трое. Казалось, их маленькие торсы охватывает что-то, соединенное с внешней стороной едущей «бочки», но это мог быть просто отблеск. Тени под заходящим солнцем были очень длинные и мешали рассмотреть детали. Над желобковыми магистралями бежали изящные ажурные мостики. На этих мостиках кое-где стояли, крутясь на месте, огромные волчки, и опять вращение распадалось на серию сложных вращательно-поступательных движений, как будто членистые конечности выхватывали из воздуха что-то невидимое. Один волчок застыл неподвижно, и из него начали выходить блестящие фигурки. В тот момент, когда выходил третий двутел, вытягивая за собой какой-то непонятный предмет, изображение переместилось. На переднем плане через середину экрана бежал толстый канат. Этот канат или трубопровод слегка покачивался, натянутый подвешенной к нему узкой сигарой, из которой сыпалось что-то переливающееся, точно туча листьев. Но эти предметики, вероятно, были довольно тяжелыми: они не кружились, а падали вниз, как гирьки. Внизу, на вогнутой площадке, в несколько рядов стояли двутелы. От их ручек к земле летели непрерывные мелкие искорки, — это было совершенно непонятно, так как туча сыплющихся сверху предметов исчезала, не долетая до стоящих внизу. Изображение медленно перемещалось. У самого края экрана неподвижно лежали два двутела, к ним приближался третий. Оба двутела медленно встали. Один из них покачивался; со спрятанным малым торсом он выглядел, как голова сахара. Координатор вернул пленку назад, снова пустил проектор, попробовал сделать изображение резче, потом подошел к экрану с большим увеличительным стеклом.

Сквозь стекло он увидел только большие расплывающиеся пятна.

Экран погас, — первая пленка кончилась. Начало другой показывало ту же самую картину, только немного сдвинутую и более темную, — видимо, свет ослаб и этого не удалось скомпенсировать полностью открытой диафрагмой. Два двутела медленно отходили, третий полулежал на земле. Через экран протянулись трепещущие линии, объектив двигался так быстро, что ничего не было видно, потом появилась большая сеть с пятиугольными ячейками, в каждой стояло по одному двутелу, и лишь в немногих — по два. Под этой сетью дрожала другая, размазанная. Люди не сразу сообразили, что это — тень, отбрасываемая на землю, выложенную гладкими, похожими на бетон, плитами. Двутелы, стоявшие в ячейках сети, были одеты в пышные темные одежды, делавшие их толще и шире. Почти все они совершали одинаковые движения: их маленькие торсы, закрытые чем-то полупрозрачным, медленно наклонялись в стороны; эта своеобразная гимнастика выполнялась чрезвычайно медленно. Изображение задрожало, перекосилось, некоторое время опять было плохо видно, становилось все темней. Показался самый край сети, растянутый на тросах. Один из них кончался у большого неподвижного диска. Дальше можно было наблюдать такое же «уличное» движение, как на первой пленке: в разные стороны ползали бочкообразные объекты, набитые двутелами.

Камера еще раз наехала на сеть, потом сдвинулась в сторону, появились пешие двутелы, снятые в косых лучах заходящего солнца. Они, по-утиному переваливаясь, прогуливались парами; дальше появилась целая толпа, разделенная посередине надвое узким проходом. По нему на размазанных колесиках полз трос, уходящий за край кадра. Трос тянул что-то длинное, ослепляющее яркими вспышками, похожее на граненый продолговатый кристалл или обложенный зеркальными пластинами кубик. Он переваливался из стороны в сторону и бросал световые зайчики на толпу. Неожиданно раздался чей-то сдавленный крик. Координатор перемотал пленку назад и, когда длинный предмет показал свое содержимое, остановил проектор. Все подошли к самому экрану. Там, окруженный рядами двутелов, посреди пустого прохода лежал человек.

Стояла мертвая тишина.

— Кажется, все-таки придется свихнуться, — послышался из темноты чей-то голос.

— Ну, сначала досмотрим до конца, — ответил Координатор.

Все вернулись на свои места, пленка двинулась, изображение вздрогнуло, ожило. Одна за другой по улочке в толпе проезжали удлиненные, похожие на гробы, глыбы, но на них были наброшены какие-то светлые покрышки, которые свисали до самой земли и тащились по ней, как толстая ткань. Камера сместилась, на экране появился пустырь, закрытый с одной стороны наклонной стеной. Под ней торчали группы кустов. Вдоль борозды, бегущей через весь экран, шел одинокий двутел… Вдруг, словно чего-то испугавшись, он отскочил, медленным огромным прыжком взлетел в воздух. Над бороздой мелькнул вращающийся волчок, что-то ярко сверкнуло, экран как будто затянулся туманом. Когда он разошелся, двутел лежал неподвижно, раскинувшись. Его тело вдруг стало почти черным. Все это погружалось в надвигающийся мрак. Казалось, двутел вздрогнул, пополз, на экране заметались темные полосы, потом вспыхнул белый свет. Так кончился фильм.

Когда зажегся свет, Химик забрал катушки и ушел с ними, чтобы сделать увеличенные фотографии с отобранных кадров. Пятеро его товарищей остались в лаборатории.

— Ну, а теперь — начнем подавлять друг друга интерпретациями,