вот, гмы, хмы, эти самые так называемые огни Эльма, совсем не так уж безобидны, и я бы заметил, что не удивительно то, что выгнали на открытую площадь долины животных. Однако это довольно-таки редкое физическое явление, которое человеку не часто удается наблюдать. Гмы, хмы… Перед грозой, когда разность потенциалов достигает нескольких тысяч вольт на один сантиметр, разумеется квадратный сантиметр… гмы, хмы… с концов острых предметов стекают метелковидные электрические заряды…»

Когда он закончил свою лекцию, мне почему-то стало немного грустно…

— Еще бы? — воскликнул кто-то в сердцах. — Вот не знал, что он такой гад… Молчал бы, коль знал, интересней было б Туче самому изучать это дело, точно говорю!..

— Ну, сразу и гад, — отрезал Логов, — он толковый мужик, хороший ученый.

— А чего же он со сказкой-то сделал, — послышался возмущенный, обиженный голос тофа, проводника отряда Саганова.

— А что Туча? — перебил его Чембарисов.

— Да так никто и не понял, что с ним случилось в тот вечер. Одни думали, что он, наверно, что-то не поделил с начальником Садыкиным, другие… а другие просто молчали. Только наш веселый Туча почему-то стал хмурым и неразговорчивым. Некоторые, правда, заметили в нем еще одну странность: ночью он уходил один куда-то за Черные скалы, в сторону светлой полосы на горизонте.

Леонид Семенов-Спасский

ПОБЕРЕЖЬЕ

Собачья упряжка выскочила из березняка, и Ветров совсем неожиданно для себя увидел близкое побережье.

Перед ним расстилалась однообразная снежная равнина, незаметно переходящая в море, изрытое кое-где желтыми торосами. Белизна катилась на запад и там, где должен быть горизонт, переходила в небо, тоже белое, заснеженное.

Солнце пряталось в низких облаках, и день оттого казался тусклым, серым и как нельзя лучше соответствовал невеселому настроению Ветрова.

Вглядываясь в побережье, он пытался отыскать признаки человеческого жилья. Побережье было безмолвным, пустынным, а сама мысль о том, что здесь могут жить люди, казалась Ветрову невероятной, и только след — свежий нартовый след, исчезающий в горбатых застругах, — несколько развеивал его сомнения.

Потом, привстав на нарте, Ветров разглядел впереди тонюсенький прутик радиоантенны: до гидропоста 14/2 оставалось не более пяти-шести километров.

Почуяв жилье, собаки пошли резвее.

С моря, легонько шелестя снегом, задувал ровный и тугой ветер, предвещая скорую оттепель.

…Он проснулся ночью и не сразу сообразил, где находится. В доме было очень тихо. В стены мягко скребся снег. Сквозь замерзшее окно нерешительно пробивался лунный свет, освещая колченогий стол и стопку книг на нем.

Ветров лежал на чистой, накрахмаленной до хруста, простыне, пахнущей весенним снегом и покоем. Он шевельнулся, и кот, устроившийся в ногах, сразу же замурлыкал — деловито и назидательно, настраивая мысли Ветрова на плавный, счастливый лад.

Все настоящее: и трехмесячная поездка по оленеводческим бригадам, и полудикая собачья упряжка, и сбитые в кровь ноги, и голод, и жестокость тундры, и почти в конец добитая нарта — все ушло куда-то далеко, в прошлое. Ветрову думалось о будущем. Думы его были светлы и неоригинальны, хотя последнее было совсем неважно. Как и всякий человек, впервые попавший на Север, он думал об отъезде. И чем он больше думал о нем, тем желаннее и сказочнее становился материк, тот самый материк, который был покинут легко и беспечно всего-то с полгода назад. Ветрову мечталось о немногом: о своем домике, квартирке — если придется работать в городе, жене — пускай даже не слишком красивой (в этом ли дело?!)… И все-то ему казалось возможным, легко доступным именно там — на материке. Мысленно он уже простился с Севером. Простился холодно и торопливо, оставляя его, этот Север, кому-то другому. Кому — он не знал, да и знать не хотел. Главное, что его, Ветрова, не будет здесь. Вот что важно!

В соседней комнате закашлял Олег Петрович. Его душил глухой, клокочущий в горле, кашель.

Примолкли часы. Кот, неведомо когда соскочивший с кровати, стоял на столе и тревожно прислушивался, недовольно поводя хвостом.

Кашель стих. За стеной, как ни в чем не бывало, снова продолжали свою болтовню часы, кот шумно спрыгнул со стола и, подняв трубой хвост, лениво, в раскачку направился к Ветрову.

Гидропост 14/2 располагался в самом устье реки Оманино, на берегу неширокой бухты с пологими, голыми берегами.

Это был финский разборный домик, выкрашенный в веселый голубой цвет, увенчанный длинной жестяной трубой с проволочными растяжками. От массивного крыльца к метеоплощадке вела глубокая тропинка. Тропинка пересекала площадку наискосок, спускалась к берегу и, змеясь по реке, обрывалась у проруби.

Пост 14/2 не имел сколько-нибудь важного гидрометеорологического значения, должно, потому, что Охотское море в этих местах было пустынным, необжитым; и только изредка, весной, забредали сюда зверобойные шхуны «Вега» и «Воямполка» да мелкие рыбачьи суда «эреэсы» и «мэреэски». Два раза в год, весной и осенью, всего на несколько часов бросало на рейде якорь номерное гидрографическое судно.

Это было единственное человечье жилье на побережье, и до ближайшего поселка Усть-Белого, где жил Ветров, было ровно сто двадцать километров — два дня пути по хорошей погоде.

Двое жили в голубом домике: наблюдатель Олег Петрович Валиков, еще сравнительно молодой человек с рыжей испанской бородкой клинышком и его жена — крупная, красивая (так казалось Ветрову) блондинка Эльвира Эдуардовна.

Это была великолепная, дружная, хлебосольная семья. Должно быть, именно о такой семье мечтал. Ветров, лежа сейчас на раскладушке, заложив руки за голову, прислушиваясь к тиканью часов…

Вторично он проснулся, когда было уже давно утро. Яркое солнце заливало комнату. Из-за двери, ведущей в кухню, доносилось утробное бульканье закипающей воды, потрескиванье дров в печи, голос Эльвиры Эдуардовны, что-то выговаривающей шепотом.

За стеной, на улице; монотонно и обиженно подвывала собака, жалуясь кому-то на свои собачьи горести.

Ветров потянулся и сел в постели. Потер кулаками глаза, широко зевнул и онова потянулся, сгоняя остатки сна. Потом нашарил под подушкой пачку сигарет, спички и, помедлив немного, закурил, жадно затягиваясь дымом, стряхивая пепел в спичечный коробок.

«Хорошо-то как! — подумал он. — Тепло, главное, и никуда, абсолютно никуда не надо торопиться. Не думать о костре, собаках… Жить бы так и жить… Пять лет, десять, всю жизнь».

Он вздохнул.

Кухонная дверь застенчиво скрипнула, и в комнату заглянул Олег Петрович.

— Доброе утро, дорогой эскулап! Сны, конечно, были розовыми, — хитровато подмигнул он.

— Черно-белыми…

— Ай-ай-ай… В таком возрасте и — нате вам. Ну, наверное, широкоэкранные? Ах, нет?! — лицо его нахмурилось. — Вот как? В таком случае вряд ли есть смысл продлевать сие горизонтально-непознавательное состояние. Заверяю вас, — он подмигнул и торжественно поднял