Я встал и протянул руку для рукопожатия сначала начальнику земельного отдела, потом первому секретарю горкома и всем остальным.

— Инспектировать район времени нет. На лаврах, даже заслуженных, пребывать некогда, да и рано. Напоминаю: мы с товарищем Андреевым и все вы, не имеем права на невыполнение задач. Не ошибаются только дураки и бездельники. В любом случае докладывайте правду. Ложь всё равно вылезет. О приукрашенных отчётах, приписках и тем более о прямом воровстве, я вообще молчу. Спрос будет короткий: партбилет на стол и вон. А если органы найдут нужный состав, то лесоповал. Надеюсь, подобных разговоров у нас не будет.

К буровикам мы поехали вдвоём. Местные было дернулись с нами, но я их остановил. Они у геологов бывают не чаще раза в два дня, и хороводы водить незачем.

Едем на нашей старой «эмке». Новую красавицу бить по таким дорогам рука не поднимается, так что добиваем старушку, которую следующей весной спишут из обкомовского гаража.

От станции Арчеда строго на северо-запад по прямой около тринадцати километров. Но прямой дороги туда нет, в ней нет никакой необходимости. От станции до трассы Сталинград–Михайловка примерно восемь километров, затем по ней четыре с половиной на север, потом поворот налево к большому хутору, это ещё около двух километров. А от него строго на северо-запад ровно три километра.

Степь почти выгорела добела, лишь кое-где у балок темнели редкие полосы полыни. Дорога к разведочной площадке была даже не дорогой, а так — колея, выбитая машинами, тракторами и подводами.

Солнце уверенно шло к зениту. Воздух над степью и глинистыми холмами дрожал, как над мартеновской печью. Мы подъехали к краю площадки и направились к буровым. Три скважины стояли в пятидесяти метрах друг от друга, образуя правильный равносторонний треугольник. Кроме них есть еще два сарая: тот, что побольше, склад.

Две скважины ещё работали: возле одной гудела лебёдка, у другой буровики возились с трубами. Третья молчала, только над устьем возвышалась аккуратно собранная арматура, от неё тянулся короткий металлический отвод, заканчивавшийся факельной трубой. Из трубы вырывался сухой, невидимый глазу поток, пахло грозой и холодом. Газ шёл чистый, без примеси сероводорода, почти без запаха, только неспокойный, злой от долгого заточения в земных недрах.

Буровики, некоторые голые по пояс, чёрные от грязи, машинных масел и разных субстанций, образующихся в процессе работы, на моё появление почти не отреагировали. Лишь несколько человек кивнули в ответ, и всё.

Их немного, всего человек десять. Кадров катастрофически не хватает, на буровой работают в две смены по двенадцать часов. В смене десять бурильщиков с помощниками, два монтажника и бригадир. Есть два подменных бурильщика и один монтажник. Вместе с начальником партии, он же главный геолог области товарищ Сирота, ровно тридцать человек, из них четверо женщин-бурильщиков, одна из них подменная.

Хутор, который служит «тыловой» базой, геологическую партию обслуживают ещё несколько десятков человек. Все они местные жители, и среди них нет ни одного мужчины. Зато благодаря буровикам тут появилось много нового.

Передвижной мощный дизель-генератор, рядом с которым стоят две огромные бочки с горючим: одна с соляркой, другая с бензином, обеспечивает электричеством весь хутор и всю инфраструктуру партии. Из этих бочек заправляется вся техника, и на хуторе, и на буровой.

Бурильщики уже пробурили на территории хутора скважину на воду, так что с этим проблем нет. В сочетании с водой из речки Арчеда, которая протекает недалеко, где восстановили одну из запруд, образовавшую достаточно мощный проточный пруд, воды хватает на всё.

На хуторе построили несколько бараков: бытовой, где живёт и отдыхает свободная смена буровиков; столовая, услугами которой пользуются и все жители хутора; и целых три склада. Есть ещё контора геологической партии, узел связи, связисты уже оперативно протянули линии, теперь здесь устойчивая телефонная связь и бесперебойное радио, медпункт и что-то вроде технической библиотеки. Кроме местных, тут работают трое приезжих из Сталинграда: две связистки и фельдшер. Они взяли себе помощников из местных и обучают их прямо на рабочем месте.

Часть одного из складов отвели под универсальную ремонтную мастерскую, где обслуживают и чинят всю местную технику. Трудятся здесь двое пролетариев, командированных с кошелевского завода.

На хуторе сейчас живёт около тысячи человек — это меньше половины довоенного населения. Мужчин от восемнадцати до пятидесяти почти нет, от силы полтора десятка: те, кого не призвали по болезни, и несколько списанных по ранению. Один из них инвалид без одной стопы, как и я. Получил протез и теперь работает трактористом в местной МТС. Фронт сюда не дошёл, но немцы ожесточённо бомбили Фроловку и от всей своей фашистской души доставалось окрестностям. Хутор к концы Сталинградской битвы фашисты разрушили и повредили почти всё. Погибших под бомбами было не мало, и выжившие пока восстановили только самое необходимое, по сути только своё жилье. Поэтому для нужд геологоразведочной партии решили построить необходимое число бараков.

Я подошёл к буровой вышке, у которой никто не работал, и начал внимательно её осматривать. В этот момент подоспел товарищ Сирота.

За неполные два месяца Владимир Николаевич изменился так, что те, кто не видел его несколько месяцев, могли бы и не узнать.

* * *

Перед тем как уйти в поле, Сирота первым делом сбрил всю растительность на голове наголо, под ноль. Та редкая седина, которую он прежде так бережно укладывал, полетела на землю вместе с многолетней кабинетной тоской. Голова стала круглой, крепкой, похожей на булыжник, обкатанный ветром. Очки наш главный геолог сменил на полевые, со специальной резинкой, чтобы не спадали. Без прежних волос его лицо вдруг обрело жёсткую, почти аскетичную выразительность. Набранные им сотрудники даже не сразу его узнали и очень удивились.

В поле у него быстро расправились плечи, исчезла сутулость. Руки налились твёрдой, сухой силой, конечно не бицепсы культуриста, а хватка человека, который крепко и умело держит молоток и буровую штангу. Гимнастёрка сидела плотно, не мешкая. Шея стала короткой и жилистой. Он больше не кашлял, поднимаясь на второй этаж.

Нос, тот самый мясистый, с широкими ноздрями, который делал его лицо почти карикатурным в кабинете, на солнце покрылся веснушками и облупился. Но именно этот нос, единственная «не тощая» деталь, теперь работал как природный газоанализатор. Сирота нюхал воздух у скважины и говорил: «Сероводорода нет. Хороший газ». И никто не смеялся, ему сразу безоговорочно верили. Просто он в этом деле никогда не ошибался.

Внутренний мир переменился вместе с внешним.