на десятый день. Доктора, на мой взгляд, просто перестраховались, но спорить с ними я не стал.

Выписка случилась почти ровно в полдень. Я стоял у дверей роддома и вдруг поймал себя на мысли, что не могу стоять спокойно, просто не находя себе места, Внутри у меня словно поселился целый рой тревожных пчёл. Сердце колотилось, а ладони вспотели.

Два дня назад у нашей старой «эмки» что-то застучало в моторе, и мне выделили новую машину. Она только пришла с завода, сверкала чистотой и новизной, и пахла краской и кожей. В ней ещё не сидели пассажиры, и я чувствовал себя почти именинником.

Сегодня у нас большой праздник, поэтому я надел свой парадный офицерский мундир. На нём все мои регалии: ордена, медали, нашивки. На плечах майорские погоны. Удивительно, но даже уволенному подчистую мне продолжают присваивать очередные воинские звания. Виктор Семёнович объяснил это так: секретарям обкома теперь положено по рангу. Он сам, например, стал полковником.

Я решил не забивать себе голову этими тонкостями. Положено — значит положено. Майорские погоны смотрятся на мне неплохо, особенно в сочетании с моим иконостасом. Кстати, в нём недавно прибавление. Первого мая учредили новую государственную награду — медаль «За оборону Москвы». Я, конечно, заслуженно её получил. Ордена и медали ослепительно блестели на утреннем солнце, а Золотая Звезда переливалась так, что больно смотреть.

В левой руке я держал большой букет цветов, а правой привычно опирался на трость. Мой протез несколько дней назад прошёл капитальный ремонт в протезном цеху «Красного Октября». Мастера сделали чудо: он отлично подогнан, почти не чувствуется. Но я всё равно ловлю себя на том, что контролирую каждый шаг, каждое движение. Мне захотелось стоять прямо, безупречно, будто на параде. Я выпрямил спину и расправил плечи.

Машу выписали последней. Случайность это или нет — теперь уже не важно. Но кроме нас с Верой Александровной, возле роддома никого не было. Тишина, только где-то далеко лает собака и слышен гул грузовика.

Наконец дверь роддома открылась. И в этот миг всё исчезло: город, ещё идущая где-то далеко война, чужие заботы, боль в ноге. Осталась только Маша, показавшаяся на пороге. Она вышла, моя родная и любимая. Ей всего двадцатый год, а она уже мама двоих малышей. Это казалось невероятным, но её лицо светится спокойствием и усталой радостью.

Маша шла медленно, чуть неуверенно, как будто заново училась ходить. В руках она держала два одинаковых свёртка, туго перевязанных голубыми лентами. Оказывается, традиция дарить такие ленты на выписку существовала и сейчас. У Веры Александровны в старом сундуке хранился целый десяток таких лент, припасённых ещё до войны. А вместе с ними несколько комплектов пелёнок и распашонок, крошечных шапочек и прочего необходимого маленькому человеку, только что появившемуся на свет.

И очень ценное, но мало заметное. В сундуке оказалось ровно пятьдесят марлевых подгузников. Все они были ровными, аккуратно подшитыми вручную, словно музейные экспонаты.

Теща этим меня сразила наповал. Оказывается, эти запасы она сделала задолго до войны, когда Маше исполнилось шестнадцать. Она всё хранила для внуков.

Позади Маши стояли две акушерки в накрахмаленных халатах, готовые в любую секунду прийти на помощь. Рядом с ними кто-то из докторов. Маша сделала шаг вперёд, останавилась и посмотрела прищурившись на яркий свет. Я понимал: сейчас для неё всё новое, даже этот воздух. После палаты он наверное казался невероятно сладким и свежим.

У меня в груди что-то обрывалось. Я сделал шаг навстречу на секунду боясь оступиться, будто снова учулся ходить. Земля уходила из-под ног, но я справлился.

— Ты… — только я и выдохнул. Слова внезапно куда-то изчезли, язык будто прилип к нёбу.

Она устало улыбнулась. Улыбка у неё добрая и немного устало-счастливая, хотя выглядела Маша неожиданно хорошо. Даже не подумаешь, что всего несколько дней назад она родила двоих сыновей. Мне захотелось встать по стойке «смирно» перед этой улыбкой, отдать честь, как самому дорогому командиру.

К Маше тут же подошла её мама. Вера Александровна сдержанна и строга, но в глазах у неё блестели слёзы. Она сразу же склонилась над свёртками: что-то поправила, одёрнула и проверила. Как, собственно, ей и положено как бабушке и как женщине, знающей в этом толк.

— Ну что ж, — сказала она негромко, но твёрдо. — Справилась. И чего боялась?

Я протянул цветы: изумительные белые гортензии, такие пышные и свежие, словно только что из рая. Их раздобыл, конечно, Николай Козлов, наш незаменимый товарищ по снабжению. И вдруг я понял, что руки у Маши заняты свёртками с малышами и стоял как мальчишка, не зная, что делать дальше, нелепо себя чувствуя.

Тёща без лишних церемоний забрала букет и ловко устроила его у Маши под локтем.

— Держи, — сказала она строго, но тепло. — Отец старался, цени.

Отец. Я даже не сразу осознал это слово. Оно прозвучало так непривычно, но так весомо. Я сделал ещё шаг, наклонялся и осторожно, почти не дыша, посмотрел на малышей. Два крошечных носика, два пушистых затылочка, два сладких беззвучных сопения. Это мои сыновья. Моя кровь и наше будущее.

И тут же всё стало на свои места. Война, боль, потери, бессонные ночи — всё это было ради них. Ради этого мгновения. Ради того, чтобы они могли жить, расти и никогда не знать ужасов, которые пережили мы.

Не понятно откуда он появился, но возле нас уже стоял фотокорреспондент из нашей «Сталинградской правды», щёлкая затвором и пританцовывая от нетерпения.

— Товарищ Хабаров, несколько снимков для вашей семейной истории!' — тараторил он, сдёргивая с плеча тяжёлый фотоаппарат.

Мы фотографируемся сначала отдельно с Машей. Она прижимает свёртки к груди, я обнимаю её за плечи. Затем я ребятами на руках, затем один у Маша, второй у меня. Потом вместе с Верой Александровной. Наконец я открываю дверь машины.

— Домой, — мечтательно произнесла Маша, и в голосе её столько покоя, что у меня сжалось сердце.

Мы вместе сели на заднее сиденье. Я осторожно придерживал один из свёртков с малышом, пока Маша устраивалась с другим. Вера Александровна заняла место впереди, рядом с водителем.

Дома нас уже ждали. Анна Николаевна, мой ангел-хранитель, тётя Маша, которая в честь такого события впервые за многие месяцы взяла выходной, и наши соседи-квартиранты. Они приготовили всё, как положено для встречи новорождённых. На столе — пироги, а в комнатах — чистота и порядок.

Николай Козлов, оказывается, где-то раздобыл крепкие детские кроватки довоенного выпуска и два