Разумный человек, писал Ле Корбюзье, главный архитектор прямолинейности в модерном градостроительном проектировании, «идет прямо, потому что у него есть цель, он знает, куда он идет. Избрав себе цель, он идет к ней не сворачивая» (Ле Корбюзье 1977: 28). Как он идет, так он и думает, двигаясь без колебаний или отклонений от точки к точке. То, что Онг называет «разреженно линейной» логикой модерного аналитического интеллекта, часто сравнивается в этом ключе с более запутанными, мифопоэтическими интуициями, приписываемыми людям «традиционных» обществ, и прежде всего тем, у кого нет никакой письменности (Ong 1982: 40). Благодаря этому сравнению «ясное мышление» (thinking straight) начинает рассматриваться как характеристика письменной науки в противовес устной традиции. Более того, поскольку прямая линия может быть задана числовыми значениями, она становится показателем количественного, а не качественного знания. «Ее функция, – как отмечает Биллетер, – состоит в том, чтобы отделять, определять, упорядочивать, измерять, выражать количество и пропорцию» (Billeter 1990: 47).

Сексуальные ассоциации противопоставления прямых линий кривым столь очевидны, что их вряд ли нужно объяснять, и, вероятно, нет общества, в котором они так или иначе не были бы представлены. Гораздо более характерным для западных обществ является перенос полового различия на преобладающую оппозицию между мужским и женским полами, как если бы всё человечество было разделено на два основных класса, принадлежность к которым неизменно дается каждому индивиду в самом начале жизни и охватывает все остальные аспекты персональной и социальной идентичности. В этих условиях прямолинейность становится однозначным показателем мужественности, тогда как кривизна указывает на женственность. Положение «стоять прямо», обычно ожидаемое от мужчин, но не от женщин (чьи тела скорее должны изгибаться в линии, символизирующие почтение), несет в себе сильные коннотации порядочности и высокого социального статуса. Эти коннотации распространяются на суждения об относительном росте не только мужчин и женщин, но и «цивилизованных» и «дикарей», и даже людей и их эволюционных предшественников. В учебниках по эволюции человека Homo sapiens sapiens – так называемый современный человек – постоянно изображается стоящим высоко и прямо по сравнению с сутулыми неандертальцами и австралопитеками! Пример приведен на рисунке 6.1 (см. также Ingold 2004). Более того, на протяжении всей истории спекуляций о происхождении человека дикарей и протолюдей обвиняли во всевозможных проявлениях нерадивости и распутства – от кровосмешения до каннибализма, – и словарь английского языка включает в себя богатый репертуар «обходных» метафор для описания их отклонений. Искривленный (twisted) ум извращенца, безобразный (crooked) ум преступника, изворотливый (devious) ум жулика и блуждающий (wandering) ум идиота.

Рис. 6.1 Реконструированный скелет ископаемого неандертальца из Ла-Шапель-о-Сен (слева) в сравнении со скелетом современного австралийца. Примерно одна пятнадцатая натурального размера. Воспроизведено по: Boule 1923: 239.

Однако, как только прямая линия приобретает моральные коннотации, она отделяется от линий любого другого рода во многом так же, как в истории западной мысли и науки человечество стало отличаться от животных. Вместо бесконечного разнообразия линий – и жизней, – с которыми мы сталкиваемся в феноменальном опыте, у нас остаются только два больших класса: прямые линии и линии, которые таковыми не являются. Первые ассоциируются с человечеством и Культурой, вторые – с животным миром и Природой. За абсолютно недвусмысленным утверждением на этот счет можно обратиться к одному из корифеев социальной антропологии XX века Эдмунду Личу:

Видимая нами дикая Природа представляет собой беспорядочное пересечение хаотичных кривых; в ней нет прямых линий и мало каких бы то ни было правильных геометрических форм. А рукотворный (tamed), созданный человеком мир Культуры полон прямых линий, прямоугольников, треугольников, кругов и т. д.

(Лич 2001: 63)

Это утверждение, на первый взгляд, довольно необычно. С одной стороны, как известно любому, кто читал шедевр Д'Арси Вентворта Томпсона «О росте и форме» (1917), мир природы изобилует правильными линиями и формами всех видов. Более того, многие из них послужили источником вдохновения для человеческой архитектуры (Thompson 1961; см. Steadman 1979: 9–22). С другой стороны, как мы уже видели в предыдущих главах, из всех линий, прочерченных человеческими обитателями по ходу их жизни, вероятно, лишь немногие являются вполне правильными. Гегемония прямой линии – феномен модерна, а не культуры в целом.

Тем не менее, тезис Лича явно перекликается с мощным импульсом модерной мысли к отождествлению триумфального шествия прогресса, культурного или цивилизационного, с возрастающим господством над неуправляемой – и потому нелинейной – природой. В отраслях сельского хозяйства и ландшафтного планирования модернизаторы стремились заключить землю в прямолинейные рамки и разбить парки с идеально прямыми аллеями, обсаженными деревьями, с живыми изгородями и садовыми ограждениями. А это, в свою очередь, вызвало ответную реакцию в виде тоски по извилистым переплетениям природы с руинированными, покрытыми плющом стенами, сельскими заборами, вьющимися садовыми дорожками и буйными сорняками. Именно архитектор и ландшафтный дизайнер XVIII века Уильям Кент придумал мантру романтизма: «Природа не терпит прямых линий». Независимо от того, действительно ли она их не терпит – а найдется масса примеров, от прямостоячих сосен и тополей до восточного бамбука, позволяющих предположить, что всё-таки терпит, – эта мантра только подтверждает ощущение, что в прямоте есть что-то принципиально искусственное. Это, по видимости, качество вещей рукотворных, а не тех, что растут.

Направляющие линии и сюжетные линии

В предыдущих главах, следуя де Серто, я показал, что модерный производитель или автор представляет себя стоящим перед пустой поверхностью, такой как чистая страница или пустошь, где он намерен возвести сборку по своему собственному проекту. Прямая линия задействована в этом ви́дении двумя совершенно различными способами: во-первых, в устройстве самой поверхности; во-вторых, в выстраивании сборки, которая будет на ней располагаться. В первом случае представьте себе жесткую линию, которая постепенно смещается по всей своей длине в направлении, ей перпендикулярном. По мере движения она разметает или раскатывает поверхность плоскости (Klee 1961: 112–113). Во втором – представьте, что на плоскость нанесены точки и что эти точки соединены в диаграмму. Такова, вкратце, связь между двумя нашими манифестациями прямой линии. Одна из них внутренне присуща плоскости в качестве конститутивного элемента; другая является внешней по отношению к плоскости, поскольку если ее стереть, на плоскость это никак не повлияет. Ниже – по причинам, которые станут очевидными по мере продвижения, – я буду называть линии первого рода направляющими линиями (guidelines), а линии второго рода – сюжетными линиями (plotlines). Несколько известных примеров помогут прояснить это различие.

В современном сборочном производстве поверхность, на которой осуществляется сборка, буквально раскатывается при движении конвейерной ленты. На поверхности этой ленты компоненты соединяются в ходе конструирования, деталь