до рукава Скворцова, высвободил шею, прижал его к себе и начал гладить парня по волосам. При этом он тихонько приговаривал:

— Поплачь, мальчик, поплачь. Вот увидишь, тебе полегчает.

Сбросив оцепенение, Барышников подбежал к старику, тронул его за плечо и негромко проговорил:

— Отойди, старик, пришла наша очередь.

Дядька Савелий разжал объятия, Барышников быстро защелкнул наручники на запястьях Скворцова и, подхватив его под локоть, повел прочь от землянки.

— Я тебе не старик, — еле слышно бросил вслед егерь.

Эпилог

Спустя месяц капитан Барышников сидел за кухонным столом в своей квартире. На плите стояла кастрюля с кипятком, а на столе лежала свежая газета «Известия». На раскрытой странице жирным шрифтом выделялся заголовок «Суд над убийцей «детоубийц» завершен». Барышников перечитал статью трижды. Такой заголовок был из ряда вон выходящим событием для советских газет, но ведь и дело получилось далеко не рядовым. Вода в кастрюле закипела, Барышников встал и запустил в воду два десятка пельменей, после чего вернулся за стол и вновь перечитал статью.

«Сегодня завершился суд над двацативосьмилетним Павлом Скворцовым, уроженцем города Москвы. Судья и народные заседатели проявили к подсудимому похвальное для партийных людей снисхождение, ограничившись минимальным сроком заключения, равным восьми годам. Такое снисхождение Павел Скворцов заслужил тем, что обнародовал чудовищную правду о некоторых сотрудниках системы здравоохранения.

Как стало известно суду, погибший Станислав Егоров до 1965 года производил на загородной даче нелегальные аборты. Ему помогали медсестра Зинаида Инихина и Наталья Рогозина, не имеющая медицинского образования. В результате их преступной деятельности погибла семнадцатилетняя Елизавета Якушева, что и послужило толчком к совершению преступлений со стороны подсудимого.

Каждый член советского общества должен спросить себя: могли ли судьи дать более строгий приговор тому, кто, сломленный жизненными обстоятельствами, по молодости и неразумию, решил сам совершить правосудие? Можно ли простить того, кто, болея душой за облик советского человека, оступился? Имеют ли право на сочувствие и снисхождение люди, призванные оберегать и сохранять здоровье нации, давшие клятву Гиппократа «Не навреди!», которые, движимые жаждой наживы, также чуждой идеологии советского общества, многие годы незаконно обогащались, убивая нерожденных детей?»

Пельмени в кастрюле давно всплыли, и вода, закипев, начала убегать на плиту, а Барышников все стоял над газетой, уже не видя строчек, написанных умелой рукой штатного журналиста. Перед его мысленным взором стояло лицо той, кто, не ведая того, уничтожила душу единственного человека, который ее любил…