— Я не буду тебя сдавать совету, — сказала я тихо. — Если ты мне скажешь, кто тебе дал эту шерсть и кто велел положить. Только правду. Один раз.

Она посмотрела на меня, потом на дверь, потом снова на меня.

— Самка из круга, — прошептала она. — Та, что приезжала с Ирмой. Она дала мне шерсть и сказала: «Положи, где лечат, и иди спать». Я положила. Я не знала, что будет суд. Я думала, это просто так.

— Просто так не бывает, — сказала я. — Ступай к Доре. Она тебя напоит чаем. Если кто спросит — ты убирала в комнате прислуги. Поняла?

Она кивнула, и я вышла. В коридоре я остановилась и прислонилась к стене. У меня в руке был платок с шерстью, пахнущей полынью, медом и чужими духами. Завтра совет увидит эту шерсть. И совет увидит, чьих рук это дело. А сегодня вечером я покажу платок Мареку. Одному. Без Ирмы, без круга, без Карина. Потому что это его дом, и пусть он сам скажет мне, готов ли он защитить няню от тех, кто его же и подставляет.

Я поднялась по лестнице. Наверху, в кабинете альфы, горел свет. Я постучала.

Дверь открылась сразу, будто он стоял за ней и ждал, не решаясь ни спросить, ни уйти. Марек Север стоял в кабинете без куртки, в одной серой рубахе с закатанными рукавами, и пахнуло от него деревом, холодной золой и тем самым полынным медом, что висит над всем его домом, как южная болезнь. На столе за его спиной лежал лист, придавленный медным пресс-папье в виде волчьей лапы. Света было много, свечного, желтого, и в этом свете я видела, как у него напряглись плечи, когда он увидел мой платок в руке.

— Войди, — сказал он. Не приказ. Просьба, от которой у меня на загривке встали дыбом волоски, потому что я отвыкла.

Я вошла, притворила дверь, прошла мимо него к столу и положила платок с шерстью на пресс-папье. Шерсть лежала светлым комком, и при свечах стало видно, что она не серая, а почти белая, с рыжим подпалом на кончиках.

— Снимай, — сказала я.

Он посмотрел на меня, потом на платок. У него на скулах проступили желваки, и я впервые увидела, как он теряется. Марек Север, альфа, от которого пахло полынью и чужими духами, не знал, что делать с платком на своем столе.

— Что это? — спросил он.

— Шерсть, которую утром нашли в моей лечебной. Подброшенная. Служанка Оксана сама положила, ей дала самка из круга, приезжавшая с Ирмой. Я сняла шерсть с крюка для трав, завернула в чистый платок и теперь стою здесь, — я положила ладонь на столешницу, рядом с пресс-папье, — и жду, что ты скажешь.

Он молчал. Свечи потрескивали. За стеной кто-то ходил — тяжелый сапог, ритмичный, будто часовой, — и этот звук резал тишину, как ножом.

— Пахнет, — сказал он наконец.

— Пахнет, — согласилась я. — Полынью, медом и духами. Ты знаешь, чей это запах. И я знаю. И Оксана знает. И завтра это будет знать совет.

Он протянул руку к платку, и я перехватила его ладонь. Просто положила сверху свою, не сжимая. Пальцы у него были горячие, шершавые, и под кожей я почувствовала, как бьется его пульс, быстро, неровно, как у загнанного зверя.

— Не трогай, — сказала я. — Это улика. Если ты возьмешь ее сейчас, совет скажет, что ты мог спрятать. Ты этого не хочешь. И я не хочу.

Он убрал руку. Очень медленно, словно отрывал ее от меня с усилием. Пальцы остались висеть в воздухе между нами, и я видела, как у него побелели костяшки.

— Что ты хочешь? — спросил он.

— Чтобы ты подтвердил перед советом, что шерсть подбросили не мне. Пусть Оксану спросят при всех. Пусть самка из круга ответит, зачем она входила в дом с чужой шерстью и велела служанке положить ее в лечебную. Я не прошу защиты. Я прошу честной проверки.

— Если я это скажу, круг обвинит меня в защите чужой нянь.

— Значит, пусть обвиняет. Ты можешь молчать, и тогда завтра совет решит, что я виновата. Ты можешь сказать правду, и тогда совет решит, что виноват круг. Третьего нет.

Он смотрел на меня, и я видела, как у него в глазах бьются две силы: привычка молчать и что-то новое, чего я еще не знала в нем. Запах полыни и меда стал гуще, почти удушливым, и я поняла, что это пахнет его поле. Оно поднималось, хотело встать стеной, но он его удерживал. Он не приказывал мне бояться. И не приказывал себе защитить.

— Марек, — сказала я тихо. — Сядь.

Он сел. Тяжело, как падает срубленное дерево. Я обошла стол, встала напротив, и теперь свечи горели между нами, и я видела его лицо снизу, без привычной маски альфы. Под глазами у него лежали тени, на лбу — ранняя морщина, и руки лежали на коленях, как у провинившегося мальчишки.

— Ты знал, что Лина писала брату, что ты командовал ее телом через поле? — спросила я.

— Нет, — сказал он. Голос сел.

— Она писала, что ты нажал ей на грудь и она не смогла вдохнуть. Я сегодня прочитала это письмо. Она адресовала его брату, на южной бумаге с водяным знаком морского лотоса. Я нашла его в кладовой, под родовым платьем. Марек, твоя жена ушла не потому что погибла. Она ушла, потому что ей не хватило воздуха в твоем доме.

Он молчал. Свечной огонь колыхался, и тень его лица ходила по стене, как живая. Я видела, как у него дернулась щека, и поняла, что он сейчас не играет. Это была его первая настоящая вспышка боли при мне, и я не имела права отводить глаза.

— Я не буду твоей клеткой, — повторила я сказанное утром. — И не буду твоей лестницей к новой жене. Я буду сидеть у печи в детской и кормить кашей Лучика, пока Мира не заснет. А ты будешь сидеть здесь и решать, готов ли ты сказать правду совету. Если не готов — я завтра сама выйду к совету с платком. Одна. И тогда уже не ты будешь держать ответ, а я.

— Я скажу, — сказал он. Тихо, как хрустнул сургуч. — Я скажу правду. Но я не знаю, выдержу ли я, если круг начнет давить на детей.

— Дети спят, — сказала я. — И я их завтра отвезу к Яреку Лесному, как обещала. А ты останешься защищать дом. Без