Он не ответил, но я видела, как у него дрогнули руки. Он знал, что в этой книге записана его собственная подпись под чужим долгом, и эта подпись будет стоить ему больше, чем любой разговор в кабинете.

Я взяла книгу под мышку и пошла к двери. У порога я обернулась.

— Через сутки я докажу, что долг школы мне не принадлежит. Я докажу это запахом чернил и почерком того, кто их писал. Если совету нужна будет правда, он ее получит. А если тебе нужна правда, ты получишь ее раньше совета. У себя в кабинете. Один.

Дора у печи тихо выдохнула. Марек стоял посреди кухни и не смотрел мне вслед. Я вышла, унося книгу, и закрыла дверь на крючок. Снизу, из подпола, пахло квашеной капустой и старым деревом. В правом кармане у меня лежал чистый платок. В левом — ключ от лечебной, школьный ключ и береста с его подписью. Завтра совет увидит эту книгу. И совет увидит, чья рука писала в ней «к сговору готово».

Гусиное перо лежало на столе рядом с чернильницей, и кончик его уже подсох. Я обмакнула его снова, капля упала на бересту не туда, куда я хотела, и я стерла ее пальцем. Надо было сначала переписать все, что услышала от Доры, а потом уже идти в кабинет. Бумага помнит дрожь руки, а у меня руки дрожали не от страха. От злости.

Дора сидела на табурете у печи и смотрела в пол. Она сама меня позвала. Сама пришла в лечебную через полчаса после того, как я забрала книгу, и сказала: «Запиши, няня, а то я забуду, как было». Я записала. И теперь держала в руках лист, на котором впервые за эту зиму было расписано по пунктам, кому и сколько задолжал дом альфы.

— Начнем с тебя, — сказала я ей. — Когда тебе велели отдать мне половину?

— После того как ты вылечила Лучику ухо. Марек принес два рубля, положил на стол. Велел отдать тебе один, а второй вернуть ему. Я отдала. Он взял и унес в кабинет. Сказал — «на свечи к сговору».

— Свечи к какому сговору?

— К будущему. К твоему. Так он сказал.

Я перечитала строчку. Свечной запах с кухни, где мы только что были, ударил мне в нос, и я поняла, что это не случайность. Свечи были закуплены за мой рубль. Платье мне уже шили на мерку. Вино, видимо, тоже стояло в погребе и ждало.

— Что еще, Дора?

— Мясо для стола, когда приехала Ирма. Тоже твои деньги. Я не считала, сколько именно, но слышала, как кухарка ворчала: «За чужой счет гостей кормим».

Я отложила перо. В правом кармане у меня лежал чистый платок. В левом — три ключа и береста с его подписью. Я положила платок на стол, развернула его, достала из саквояжа маленький флакон с уксусом и капнула на угол страницы, где Дора расписалась. Чернила не потекли. Значит, не сургуч, простая канцелярская краска, какую покупают в уездной лавке.

— Это его почерк?

— Его, — тихо сказала Дора. — Я двадцать лет в этом доме, я его почерк узнаю в темноте. У него «у» с длинным хвостом, как у батюшки его, царствие небесное.

Я вспомнила бересту, которую он подписал сегодня утром. Та же буква, тот же хвост. Подпись под моими тремя условиями лежала в моем кармане, а подпись под «к сговору готово» лежала в книге дома. Одной рукой он согласился, что я не буду его клеткой, а другой заранее оплатил сговор, чтобы сделать меня ею.

— Еще, — сказала я.

— Про крупу. Ту, что для детей. Он приказал списывать крупу на «хозяйские нужды», а не на няню. Чтобы ты не знала, сколько уходит на твою кормежку. Я не послушалась. Записала честно. И за это меня потом вычеркнули из ведомости наградных.

— Кто вычеркнул?

— Советник Бронислав Карин. Он приезжал летом, смотрел книги и велел переписать столбцы заново. Я переписала. Строчка про няню осталась, только в графе «за что» он сам вписал «не считано».

Я закрыла глаза на секунду. «Не считано» — это была цена моего труда в его доме. Ноль. Карин поставил ноль, чтобы совет знал, что я тут даром. Не работница. Не гостья. Вещь.

— Дора, а про шерсть в лечебной ты знаешь?

Она подняла на меня глаза, и я увидела, как у нее дрогнули губы.

— Не я ее туда положила. Клянусь лечебным маслом. Но я знаю, кто мог. Служанка новая, Оксана. Она пришла после смерти хозяйки. Она с дальней деревни, где кругу самок кланяются. Я видела, как она утром поднималась на второй этаж с тряпкой, а тряпка была чистая. Спустилась без тряпки, зато с пустыми руками и бледная.

— Где она сейчас?

— В людской. Спит.

Я встала. У меня в голове сложилась короткая цепочка: чистая тряпка, клок чужой шерсти, бледная служанка, круг самок, Карин, сговор. Если шерсть подбросила Оксана, значит, ей велели те, кому выгодно, чтобы меня выгнали до приезда Ирмы. И эти люди умеют считать, кому выгодно.

— Дора, ты останешься здесь. Если кто спросит — я пошла в лечебную за травами. Никому ни слова.

— Няня, — она встала и взяла меня за рукав. У нее были шершавые, красные от воды пальцы. — Марек не знал про шерсть. Он думал, это я. Он мне утром сказал: «Если это ты, я тебя прогоню». Я сказала: нет. Он ушел. И с тех пор у нас в доме стало холоднее, чем на дворе.

Я кивнула и вышла. В коридоре пахло воском и старым деревом. Я прошла мимо детской, где под дверью горела тонкая полоска света, и услышала, как Лучик что-то бормочет во сне. Не зашла. Не сейчас.

Людская была за кухней, в низкой пристройке, где всегда пахло щами и мокрой рогожей. Я постучала два раза, как стучат в этом доме, и приоткрыла дверь. Оксана сидела на своей кровати, не спала. Увидела меня, и у нее на скулах выступил тот лихорадочный румянец, какой бывает у людей, пойманных на полуслове.

— Закрой, — велела я.

Она закрыла. Я подошла к ней, села рядом на корточки и достала из кармана чистый платок. Развернула. На середине лежал клок шерсти, который я утром сняла с крюка в лечебной. Шерсть была светлая, с рыжим подпалом, пахла полынью и медом. Запах я узнала сразу. Этим запахом от Ирмы Вольской несло за версту.

— Узнаешь?