прорабу, буквально умоляя того побыстрее закопать могилу и держаться от нее как можно дальше. Но прораб лишь отпихнул парня, пьяно икнул и отправился к месту «происшествия». Спустя секунду над кладбищем раскатился его звучный хохот. К нему присоединились краснолицый и все остальные рабочие. Их смех подталкивал в спину убегающего смотрителя. Он лился со всех сторон и впивался в уши, несмотря на прижатые к ним ладони. Он кожей чувствовал чье-то черное злорадство. Чью-то неистовую ненависть и жажду мести...

Он вбежал в свою хибару и плотно закрыл за собой дверь. Он метался по комнате, дико озирался, искал угол, в котором мог бы укрыться от когтистого страха. Страха, ухватившего его за позвоночник, свернувшего кишки в тугой узел, скребущего по сердцу... Он зажимал уши и закрывал глаза до боли, но перед мысленным взором так и маячил волчий череп, в глазницах которого ползали жирные белые черви. А от черепа тянулся остальной скелет... человеческий...

Он ждал скорой расплаты. И не очень удивился, когда узнал, что «работник бригады (это был краснолицый), отряженной на работы по повторному освоению одного из участков кладбища, управляя бульдозером в пьяном виде, совершил наезд на группу своих товарищей, отдыхавших во время обеденного перерыва. Четыре человека погибли на месте, двое получили тяжелые ранения и были доставлены в окружной госпиталь, где впоследствии и скончались. Сам виновник происшествия покончил жизнь самоубийством прямо на месте преступления, перерезав себе горло. Полиция проводит тщательное расследование инцидента, выясняя мотивы...»

Смотритель был уверен, что нечто подобное произойдет и с ним. Через день после «вопиющего инцидента» к нему наведался шериф. Задавал вопросы, на которые смотритель отвечал по возможности правдиво. В какой-то момент он захотел рассказать этому человеку в синей форме, как все было на самом деле. Начиная с того, как он уговорил разрыть одну из могил, обозначенную на старом плане предостерегающим знаком... Но вовремя передумал. Отчасти из-за опасения попасть в психушку, но главное, из-за свалившегося на него нового чувства. Уверенности в том, что с ним теперь ничего не случится.

Это ощущение пришло внезапно, когда полицейский уже собирался уходить, сунув блокнот в карман и думая только о том, как поскорее убраться из этой конуры. Смотритель почувствовал прохладный поток спокойствия, пролившийся на него благодатным ливнем. Вскоре он узнал, что человеческие останки, извлеченные в ходе работ, было решено кремировать.

С тех пор Харон даже не пытался подвергнуть сомнению явления и события, не вписывающиеся в рамки официального. За семьдесят лет службы кладбищенским смотрителем он увидел и узнал столько, что этого могло хватить на пару фильмов ужасов, которые так любит современная молодежь.

И конечно, книги. Многому из прочитанного он верил так же свято, как и тому, что экспедиция Говарда Картера, осквернившая могилу Тутанхамона, пострадала не от какого-то неизвестного вируса и, уж конечно, не от трагического стечения обстоятельств. Их убило древнее проклятие. А то, что сам Картер остался невредим... что ж, жизнь полна загадок.

Как, впрочем, и смерть. Иногда она нерешительна, как сельская девственница, подолгу топчется у порога, в то время как хозяин дома давно уже заждался ее визита. А порой ее невероятная коса одним взмахом уносит сразу несколько жизней. Не на войне и не во время эпидемии, а в серой, предсказуемой обыденности.

Харон отложил трубку и закрыл книгу, в которой не продвинулся дальше титульного листа. Питер Страуб, значилось на нем, «Возвращение в Арден». Сегодня его книгой были собственные воспоминания и запах земли. Две жизни — две могилы...

Стрелка часов неумолимо приближалась к обозначенной черте, за которой лежало то, что он привык называть работой. Многого от него не требовалось, лишь наблюдать со стороны за происходящим, следить за процессом погребения. Но именно этот процесс отнимал у него больше сил, чем ежегодная уборка опавшей листвы. И когда ворота закрывались за последним из скорбящих, он устало падал на кровать и сразу засыпал. Никому он еще не рассказывал о кошмарах, что преследовали его по ночам после каждых похорон. Да и некому рассказывать. Квазимодо, конечно, толковый парень, но на раздаче мозгов он, видимо, стоял в конце очереди. А в преемники к Харону никто не рвался. Он стал последним владыкой этого некрополя.

Ухватившись за подлокотники, он выбрался из объятий кресла и шаркающей походкой подошел к шкафу, где легко уместился весь его гардероб: пара черных костюмов, полдюжины рубашек, старое трико с отвисшими коленками и целый ворох одинаковых носков. На нижней полке находилась коробка с начищенными до блеска туфлями, которые были старше, чем многие из тех, кого похоронили на его кладбище. Хорошие туфли. Они будут неплохо контрастировать с белизной савана, когда придет его время познакомиться со старухой в черном балахоне...

Старик снял с вешалки один из костюмов и, не торопясь, стал водить по нему щеткой, смахивая несуществующую пыль. Затем столь же степенно стал раздеваться, складывая одежду аккуратной стопкой на кровати. Это был его ритуал. Часть его работы. В этот момент он сам себе напоминал тибетского монаха, готовящегося к длительной медитации. Все движения плавны, невзирая на артрит, и успокаивающе неторопливы. Отчасти его работа и походила на медитацию, с одним лишь отличием: он не принимал вселенскую энергию, а, напротив, отдавал ее в огромных количествах.

В этом заключалась вся суть его работы. Главным доказательством человеческой принадлежности. Благословением или проклятием фатума.

Облачаясь в костюм, старик мысленно избавлялся от всего мирского, будто опустошал сосуд, где за долгие годы скопилось много всего. Плохого и хорошего, доброго и злого. Он освобождался от себя самого, чтобы стать тем, кем он был.

Последними на очереди были туфли. Завязывая шнурки, он не ощутил привычной ломоты в спине. Не возникла она, и когда он выпрямился во весь рост, вдохнул воздух полной грудью. Это означало, что он готов выполнить свою миссию, о которой не ведал никто из живых, но как-то знали мертвые. Иногда ночью, когда старый город забывался беспокойным сном, Харон выходил на крыльцо выкурить трубку и послушать кладбищенскую тишину. Он давно заметил, что в такие моменты многое зависит от его настроения. Если на душе было скверно, некоторые могилы принимались излучать мягкое зеленоватое свечение, а в районе того самого участка начиналась пляска призрачных теней. Особенно заметной она становилась в ясную погоду, когда по черному небу ползла полная луна. Не испытывая страха, старик докуривал свою трубку, чувствуя, как внутри растекается приятный ручеек спокойствия. И он уже знает, что ночью будет спать как убитый. Без сновидений.

Харон снял с гвоздика ключ