Мы сели в машину, она спросила:

— Значит, едем к тебе?

— Не сразу. Сначала я обязан преподнести своей даме букет цветов.

— Но вокруг ни киоска!

— Зато неподалеку имеется один замечательный магазин. Называется он «Флер Шарман» и сегодня, по идее, должен еще работать.

Я запустил двигатель и тронул «старушку» с места...

Денис РАНЮК

МОГИЛЬЩИК

Солнце едва показало свою пылающую лысину из-за горизонта, а Могильщик, которого иногда, в шутку, звали Харон, был уже на ногах. Он стоял на крыльце своей ветхой хибары и ловил огромными ноздрями дивные утренние запахи. Среди них был тот, что нравился ему больше прочих. Приятное благоухание свежевскопанной земли, с одновременно терпкими и сладкими оттенками. Квазимодо трудился ночью. Он никогда не копает днем, чему Могильщик был только рад.

Сегодня запах земли был вдвое насыщенней. Причина тому одна: Квазимодо вырыл сразу две могилы (спасибо Господу за такого работника). Целых две. Одна рядом со второй. На вкус Харона, слишком «щедро» для такого маленького городишка. Но смерть ведь не разбирается в вопросах административного регресса того или иного населенного пункта. Рано или поздно она заберет всех жителей этого захолустья, и вряд ли на их место придут другие... Но это отступление. Старику просто нравилось втягивать ноздрями эти запахи — результат умелого орудования лопатой и заступом.

Харон вдохнул, насколько позволяли легкие, и медленно выдохнул. На глаза навернулись крупные теплые слезы, будто на ум ему пришли воспоминания печальные и трепетно хранимые... Это не так. Не совсем так. Причиной его слез была старость — то самое состояние, когда глаза могут увлажняться без видимой причины. Он называл это своей кармой, когда старый Могильщик беспрестанно льет слезы, оплакивая всех мертвецов, похороненных им за долгие годы. И это явно не повод тревожить врачей, даже тех, что еще остались в городе.

Он промокнул влагу чистым платком с аккуратно вышитыми на нем инициалами «Д.А.», значение которых было известно только ему. Судьба распорядилась так, что только ему одному...

В кустах барбариса пробуждались цикады — день обещал быть жарким. Харон сунул платок в карман и, вздохнув, вернулся в свою хибару. Запах разрытой земли говорил еще и о том, что день будет трудным. А сегодняшний вдвойне. Поэтому следует привести себя в надлежащий вид: побриться, надеть «выходные» зубные протезы.

Маленькая комната, служившая Могильщику одновременно кабинетом, библиотекой и спальней, утопала в таинственном полумраке. Свет внутрь проникал лишь через узкую щель между застиранными, но опрятными шторами. Привычным, даже изящным жестом он снял с гвоздя старую керосиновую лампу и спичкой запалил растрепанный фитиль. Постепенно комната наполнилась мягким, уютным светом, на какой не способны все эти электрические лампы. Из-за пристрастия к старинному быту многие называли его скрягой и почти все считали чокнутым. В этом не было злобы, консервных банок к его ногам не привязывали, чтобы, потехи ради, прогнать по главной улице, сопровождая хохотом и улюлюканьем. Напротив, люди старались лишний раз его не тревожить, чему, вероятно, способствовало его прозвище, придуманное поколением, почти целиком ушедшим в лучший из миров. На уровне подсознания все они знают, кто проводит их в последний путь. Старик Харон. Могильщик.

Он вытянул перед собой лампу, пробрался на кухню и повесил ее рядом с умывальником. Оглядел свое отражение в тусклом, облупившемся по краям зеркале и хмыкнул. Морщины, одни сплошные морщины. А его знаменитый нос, большой, как клюв тукана, выдавался вперед и с общим фоном походил на скалу, выросшую в долине оврагов и рытвин. Но взгляд по-прежнему голубых (если они и выцвели, то самую малость) глаз казался все таким же, как и пол века назад. Если бы не слезы...

От теплого очага пахло золой и оплавленной глиной. На чугунной плите стоял с вечера приготовленный бидон с водой. Предчувствуя нагрузку, заныли пальцы рук — в последнее время артрит разыгрался не на шутку. Но старик умел терпеть боль, а главное, понимал, что должен терпеть. Поэтому, не задумываясь, поднял с плиты бидон и, поддерживая за днище, опрокинул в старый умывальник. На полке под зеркалом в красном потертом футляре призрачно поблескивала сталью опасная бритва. Все такая же острая, как и в день покупки — сорок лет назад. Теперь уже поздно задумываться о личной безопасности.

Безопасность. Сколько неприкрытой лжи в этом слове. Что это? Алтарь, над которым с замиранием сердца склонилось человечество. Новый модный Бог, в которого обязан верить каждый. Этот Бог толкает умы к изобретению безопасных бритв, которыми вряд ли перережешь себе глотку, когда настанет необходимость. В машине, которую ты направил в глухую стену, сработает специальная подушка и не даст твоим мозгам выплеснуться на капот. И какой-нибудь солидный дядя, представитель фирмы «Жилет» или «Вольво», осклабится белозубой улыбкой и поднимет вверх большой палец — его усилиями спасено множество жизней! Но в соседней стране другой делец таким же жестом охарактеризует новую фосфорную бомбу, способную прожечь человека насквозь. Он уже испытал свое детище в одном из локальных конфликтов и вполне доволен результатом. И оба они в один голос твердят о безопасности. Так что такое безопасность, если не оружие, оберегающее одних и убивающее других... Примерно об этом думал старик, соскребая редкую щетину с подбородка своей любимой бритвой.

Он вытер лицо полотенцем, плеснул в ладонь одеколон и, морщась, стал размазывать его по щекам, вдыхая запах спирта и дешевых парфюмерных отдушек.

Из ниши в очаге он извлек большой казан с вареным картофелем и куском мяса на кости — награда старательному Квазимодо за «сверхурочную» работу. Сам же старик отрезал себе кусок копченой колбасы, налил простокваши и без аппетита позавтракал. Он и в молодые годы не мог похвастать склонностью к чревоугодию перед похоронами, а теперь и подавно. А если прибавить недельный запор...

Настенные часы — последнее прибежище давно усопшей кукушки — показывали полвосьмого. До церемонии похорон оставалось достаточно времени, чтобы почитать книжку, сидя в любимом кресле и потягивая чай с мятой. Он любил читать. После третьей страницы, когда воображение целиком вплелось в нить повествования, он доставал кисет с табаком и набивал трубку. Не отрываясь от страницы, чиркал спичкой и закуривал, выпуская густые клубы сизого дыма. В эти минуты его расслабленность достигала максимума. Это сродни медитации, когда дух с блаженным трепетом касается нирваны. Мгновения чистого кайфа.

Могильщик предпочитал истории про ведьм и оборотней всей остальной беллетристике.