упал и стал корчиться в адских муках, Ишинори ни разу не отвел от него взгляда. Маленькая царапинка от ножа, впопыхах смазанного одним из подарков матери, сделала из грозного мужчины воющую от боли жалкую тварь.

Ишинори рассмеялся.

А потом заплакал.

Он рыдал взахлеб, размазывая темнеющие от грязи на его лице слезы, скуля и хрипя, когда сил уже не осталось. С этими слезами он отпускал то, что умерло в нем вместе с Одноглазым. Ишинори не хотел ничьих смертей, как не хотел и чтобы их уютный светлый дом остался пустым и стихла мамина песня. Его не должны найти хотя бы ради того, чтобы она могла гордиться им.

– Я сделал то, что ты велела, мама, – прошептал он и погладил себя по шее под волосами. – И так будет всегда, честное слово.

Перед уходом он с трудом перевернул второго мужчину со сломанной ногой и раной на затылке лицом вниз, погрузив в неглубокую лужицу. Если не очнется, его смерть будет легкой, он захлебнется. Больше Ишинори ничего делать не стал и просто пошел куда глаза глядят. Разум прояснился, но сам он будто потяжелел и, наверное, повзрослел сразу на несколько лет. Жизнь в общине бессмертных сделала его умным и осторожным не по годам, а это утро сотворило из него взрослого в детском теле.

Потом наступило жаркое лето: Ишинори научился быть похожим на других – мама позаботилась и об этом, стал чуть меньше бояться, но никогда не забывал, кто он и от чего бежит. Он тщательно пополнял запасы лекарственных – и не только – ингредиентов. Еще один раз довелось повстречаться с теми, кто его искал, и эту встречу пережил только он. Ишинори не испытывал радости, ведь еще помнил, что мама и отец лечили людей, а как их убить, он выучился у других. Он ненавидел вид крови, но привык к нему раньше, чем ко всему остальному. Он мог бы сказать, что мечтает найти свое место и успокоиться, но такие мечты мнились ему слишком прекрасными.

А когда наступили холода и выживать стало сложнее, Ишинори шел по лесной тропе, с неба белой крупой сыпался мелкий сухой снежок. Тонкий его слой поскрипывал под ногами. Ишинори замерз и проголодался, он думал о том, что если снегопад усилится, краска на волосах начнет смываться, и тогда лучше не приближаться к людям, чтобы себя не выдать. Одним словом, Ишинори был погружен в свои сугубо практичные мысли, когда заметил впереди нечто странное. Это «странное» было похоже на человека, лежащего на земле, но снег уже почти скрыл его очертания. И все же он был жив, рука тянулась вперед, будто он пытался тащить свое окоченевшее тело дальше, не сдаваясь на милость смерти. Поначалу Ишинори решил избежать встречи и вернуться к развилке, потом остановился и, выдохнув облачко пара, подошел ближе.

– Ребенок? – удивился Ишинори вполголоса. Ему было особо не с кем разговаривать, и наедине с собой он привык говорить тихо. – Живой?

Отряхнув снег с его головы, Ишинори увидел густые нечесаные космы, похожие на свалявшуюся шерсть. Они были такими грязными, что Ишинори не сразу заметил, что они не черные, как у всех, кого он встречал по пути, а с удивительным красноватым отливом. Мальчик был весь горячий, несмотря на холод, и Ишинори сделал вывод, что тот подхватил лихорадку. Едва ли он выживет – худой, истощенный. Сколько он уже болеет? Как вообще оказался на лесной дороге в такую погоду? Потерялся?

Чем дольше Ишинори смотрел на мальчика, тем сложнее было уйти. Он присел рядом на корточки и потрогал пылающую жаром щеку.

– Мама… – прошептал мальчик. – Не умирай…

Ишинори словно ударили, так больно ему вдруг стало. Он положил ладонь мальчику на лоб, а потом погладил по волосам.

– Значит, мы похожи, – сказал он. Их свела вместе судьба, возможно. Ишинори подумает об этом потом, много-много позже, а пока он кое-как взвалил мальчика себе на плечо и поволок сквозь нарастающую метель и нашел старую хижину с дырой в крыше. Но даже так было лучше, чем вдвоем замерзнуть насмерть под открытым небом.

Несколько следующих дней Ишинори заботился о мальчике, а вскоре узнал и его имя – Хаято. Так маленький Ишинори нашел своего друга – единственного на множество жизней после, а может, и до этой.

То, что у Ёко больное сердце, Ишинори знал почти с самого начала. Эта женщина решила стать им обоим матерью, и пусть Ишинори далеко не сразу ее принял, был очень ей благодарен. Она не пела таких же песен, что его настоящая мама, но у нее были теплые мягкие руки и добрые глаза, она пахла горячим ужином и сухой землей. Ее песни – простые и понятные, и Ишинори почти забыл, о чем была та, другая. Он слишком быстро привык просыпаться под звуки готовки и к тому, что Хаято во сне часто пинается. Привык, что Икудзи сажал его к себе на плечи и показывал, как проходит работа в полях за деревней. Каваками тоже будто бы пряталась от остального мира в тени горы и леса, но не потому что замыслила дурное, а потому, что людям здесь не было дела до того, что происходит где-то там, далеко. Они жили сегодняшним днем, каждодневными заботами, жили друг другом – своими семьями и соседями. Ишинори долго отказывался понимать это, а потом незаметно для себя полюбил.

Возможно, это было его самой страшной ошибкой после того, как он решил выбраться из сундука и пойти искать маму в опустевшем доме.

Поэтому, когда он вошел и увидел Хаято на полу перед лежащей без движения Ёко, внутри что-то натянулось до боли, выворачивая наизнанку. Все дни с тех пор, как он покинул проклятый сундук, будто растворились, и наружу вышел тот детский страх, который не описать словами. И если бы не слезы и подвывания Хаято, Ишинори так бы и стоял в дверях, парализованный и совершенно беспомощный.

– Мамочка… – просипел Хаято. – Мамочке плохо, Иши.

– Беги за оммёдзи! – велел вдруг Ишинори.

– О… оммёдзи? Зачем?

– Беги!

Ишинори вложил в этот крик все, что бурлило внутри, и первый ужас наконец прошел. Хаято выскочил из дома, задев его плечом, а Ишинори закрыл дверь и опустился возле Ёко на колени.

– Я спасу тебя, мама, – он редко называл ее так, но сейчас все смешалось, и едва ли он на самом деле понимал, какую именно мать собирается спасать, – ты только подожди немного.

Ишинори взял ее за руку и, подчиняясь неведомому ранее инстинкту,