кружево. И я заметил, что Татьяна Петровна была уже совсем другой. Более уверенной в себе. Ожившей, что ли. И она явно этим гордилась.

— Вот вы и явились, юноша, — произнесла она с довольной интонацией и хитрой полуулыбкой. — Я уж думала, вы совсем позабыли, что у вас есть соседка.

— Которая только что уронила карандаш в мастерской и решила устроить светомузыку во всем доме, — строго заметил я и улыбнулся. — Смотрю, вы осваиваете новые способы привлечь к себе внимание.

Она приподняла подбородок и отвела взгляд к окну, словно избегая смотреть на меня.

— Я… всего лишь хотела позвать вас и показать, что учусь и осваиваю перемещения по комнате, а потом, надеюсь, и по всему дому, — смущенно оправдалась она и поспешно добавила. — Правда, я пока не могу отойти от портрета слишком далеко, но… Мне кажется, я молодец.

— Несомненно! — похвалил я. — Но я был занят работой, а при реставрации нужна максимальная концентрация. И если инструменты начнут летать по мастерской, это может повредить дорогие антикварные вещи. Так что в следующий раз просто… позовите. Голосом. Ну, или так и быть, моргнув светом, но не над рабочим столом. Хорошо?

Я с надеждой посмотрел на нее, ожидая ответа.

— Я и позвала голосом, — недовольно фыркнула она. — Но либо вы были слишком увлечены своей работой, либо мой голос… еще недостаточно окреп. Пришлось… несколько усилить эффект.

Татьяна Петровна полностью развернулась в мою сторону, и на секунду её силуэт стал плотнее.

— Но вы видите? У меня прогресс, я будто бы… оживаю.

Последнюю фразу она произнесла с грустью, понимая, что ничто не поможет ей ожить в прямом смысле. Но даже в переносном, это было хорошо. Она возвращалась к жизни, пусть и призрачной, и это могло помочь ей вспомнить, из-за чего она здесь осталась.

— Прогресс впечатляющий, — признал я. — Вы уже не только выглядываете из рамы, но и спокойно стоите у стола. Скоро и до гостиной доберётесь.

— До гостиной? — в голосе прозвучал живой интерес. — Там, где бойкая девица обустроила себе офис? Возможно… Но!

Она вдруг замялась и, закатив глаза, продолжила:

— Хотя там, должно быть, там очень шумно. И слишком… по-рабочему. Какие-то дела, бумажки… Звонки, болтовня…

— Иногда, — кивнул я. — Но к этой суете вы уже, похоже, начинаете привыкать. И к новому миру тоже.

Графиня чуть повела плечами, как будто взвешивая, насколько это правдиво.

— Возможно, — протянула она после паузы. — Признаюсь: поначалу всё казалось… безобразным. Эти… — она поморщилась, подбирая слово, — бесформенные одеяния, брючные костюмы, распущенные волосы… Всё слишком просто, безвкусно. Будто людям плевать, как они выглядят. Но…

Она перевела взгляд к окну и едва заметно улыбнулась.

— Сегодня я видела даму. Такая высокая блондинка. В бежевом брючном костюме по фигуре. Без пошлости, даже изящно. Под ним был ворот блузки, на котором виднелась прекрасная брошь. Не броская, но со вкусом. В руках она держала сумочку с позолоченными застёжками, очень милыми, кстати. И знаете… — она чуть склонила голову, — это было элегантно. Я сама так, конечно же, никогда в жизни не оделась бы, но… Это было выполнено со вкусом.

— Это серьёзное признание, — сказал я и с интересом уточнил. — Значит, у нашего «варварского века» есть шанс заслужить ваше одобрение?

— Не обольщайтесь, — тут же парировала графиня, но я заметил, что ее нрав смягчился. — Люди всё равно выглядят не настолько ухоженными, насколько мне хотелось бы. Зато…

Она вздохнула, с некоторым усилием подбирая более мягкие формулировки:

— Пожалуй, я могу допустить, что и женские брючные костюмы бывают… терпимыми. Иногда даже симпатичными. Если их носит женщина, у которой есть чувство меры и стиля.

— Запишем это как великий шаг навстречу прогрессу, — серьёзно кивнул я. — Но всё-таки, Татьяна Петровна, давайте заключим небольшое соглашение. Вы продолжаете осваивать новый мир и радуете меня своими наблюдениями. А я регулярно захожу вас навещать. И вы, по возможности, не устраиваете фейерверки с электричеством и шоу летающих инструментов, когда я работаю в мастерской.

Графиня сложила руки на груди, строго взглянула на меня, но уголки губ дрогнули.

— Скажем так, — ответила она. — Я постараюсь без необходимости не шалить. Но вы, юноша, в свою очередь, могли бы проявить элементарную вежливость и сами хотя бы иногда заглядывать ко мне. Пусть даже на минуту. Поздороваться и поинтересоваться, как моё состояние. Я, между прочим, застряла здесь не по собственной прихоти.

— Принимаю замечание, — я склонил голову, признавая вину. — Моя недоработка. Следовало вас проведать.

— Именно, — с удовлетворением подтвердила она. — А теперь, раз уж вы явились по моему зову, — она чуть приблизилась к столу, — расскажите, чем занимались в подвале. Судя по моим интуитивным ощущениям… — графиня прищурилась, будто бы прислушиваясь к чему-то, — старой иконой?

— Все верно. Которую принесла на реставрацию наша соседка, Алевтина Никитична.

Графиня склонила голову набок, прошла мимо стола, пытаясь коснуться ладонью поверхности.

— Не знакома с ней. Не могу толком припомнить, кто именно где жил, моя призрачная память подводит меня, все как в тумане. Но уверена, что женщины с таким именем раньше здесь не было.

— Да, она могла переехать сюда уже после вашей…

Я замялся, подбирая слова.

— Кончины… — закончила за меня Татьяна Петровна. — Не стесняйтесь в выражениях. Мне все еще не очень приятно думать, что я мертва, но это уже не доставляет мне столько тревоги и грусти, как в момент пробуждения, когда вы только достали мой портрет.

— Хорошо, — согласился я. — Будем называть вещи своими именами.

— Вы сегодня мне почитаете? — с надеждой спросила графиня.

— Возможно. Но у меня еще много работы.

В ее глазах застыла грусть, но она тщательно попыталась ее скрыть.

— Ничего страшного, я все понимаю, юноша.

И хоть мне нужно было идти, совсем не хотелось оставлять графиню в таком настроении.

— Кажется, у меня появилась идея! — воскликнул я, и Татьяна Петровна с интересом взглянула на меня. Я подошёл к книжной полке, провёл пальцами по корешкам, выбрал увесистый том с плотным переплётом и вернулся к столу. Это был сборник мистических и детективных историй. Книга приятно оттягивала руку, бумага шуршала так, как это умеют только старинные добротные