затем, два месяца спустя, полетели в Канзас, в город Лоуренс, хоронить Уильяма. “Шериф умер”, – сказала я, ни к кому конкретно не обращаясь. Смерть Уильяма разбила мне сердце, но я не проливала слез. Меня пожирала какая-то азартная ярость, и я принялась писать в лихорадочном темпе, словно это помогло бы вернуть Уильяма, материализовать нетленную нить, которая связывает всех нас.

Грант

Любимое стихотворение моего отца – “Абу Бен-Адхам”[44] английского поэта-романтика Ли Ханта. Он часто читал его вслух, почти не заглядывая в книгу, – оно было выгравировано в его сердце. Беседуя с ангелом, Абу узнает, что в Золотую книгу Бога не вписан: для этого надо очень-очень любить Всевышнего. Но, ничуть не опечалившись, спрашивает, нельзя ли внести его в книгу за то, что он любит людей, своих собратьев. Наверное, это короткое стихотворение выражало подход отца к жизни. Но он замкнулся в себе, неисцелимо разочарованный, когда человечество совершило неприкрытые зверства.

Он жаловался на преклонный возраст, на то, что больше не может вызвать в памяти лицо Мэй, женщины, любовь к которой стала его трагедией. Я задумалась: неужели и для меня придет день, когда дорогие лица из прошлого превратятся в размытые пятна? Стефани, Клара, Джонни Стал. У меня нет их фотографий – только смутные образы. Я неизменно ценю своих учителей, одноклассников и одноклассниц, которые изменили мою жизнь. Кэрол Макфетридж: она танцевала лучше всех. Барбара Битти: самая творческая натура. Билли Корси: он открыл мне музыку Колтрейна и Нины Симон. Элейн Серота: она помогла художнице, живущей во мне, расхрабриться. Мистер Майерс: над ним насмехались оттого, что он заикался, но он разучивал с нами произведения Верди и поощрял мое пение. Мистер Оберпарлейтер: он расширил наш кругозор, на его уроках мы разбирали “Моби Дика” и запрещенный роман “Над пропастью во ржи”. И многие другие, их было так много, и все оставили отпечаток на моей личности. Некоторых, увы, мы уже потеряли: кто-то погиб на войне во Вьетнаме или от рук преступников, кого-то сгубили рак или наркотики, кто-то утонул, кто-то просто запропал.

Чикаго, июнь 1947 г.

Весной того года я при любой возможности ездила домой, чтобы побыть с отцом хоть несколько часов. Иногда мы просто сидели на диване, держась за руки, и смотрели телевизор. Он ходил в темной рубашке, черных трениках и мягких мокасинах. Имущества скопил немного, но красивые вещи любил. В детстве я восхищалась тем, как изящно он держит сигарету. Он отдавал мне пустые пачки. “Кэмел стрейт”, читала я, “турецкий табак”. Они казались мне верхом экзотики: золотой верблюд, пальмы и пирамида, иностранные марки, бередящие фантазию, интригующий слоган: “Ради «Кэмела» пройду хоть милю”. Я обожала его звучный голос, его меланхоличность, то, как сосредоточенно он читал книги, подзывая маму, зачитывая ей вслух какие-то загадочные отрывки, а она нетерпеливо отмахивалась: “Я тут пытаюсь обед сготовить!” Обожала его атлетическую грациозность, его сломанный мизинец, навеки оставшийся кривым.

Перед отъездом в Европу я ненадолго навестила родителей. Мама собирала пазл – пейзаж со старинной мельницей. Отец на заднем дворе кормил полевых птиц. Я замялась – лучше его не беспокоить. Но, подгоняемая желанием срочно увидеть его, тихонько выскользнула во двор. Он стоял в дальнем конце, спиной ко мне, вытянув руки в стороны. Я застыла, притихла, а птицы подлетели к нему, облепили все его тело. Словно на фреске Джотто из цикла “Житие св. Франциска Ассизского”.

Я чувствовала, что птицы к нему привязаны, и не только за то, что он их кормит. Откликаются на его прирожденную доброту. В тот миг я без тени сомнения поняла: он из священного племени. Идеальным человеком не был, ни одного чуда – по крайней мере известного людям – не сотворил, но в нем была бесхитростность, присущая святым. А я в таком случае – заблудшая дочь святого. Каким-то образом почуяв мой взгляд, он обернулся, птицы взлетели с его плеч. Он посмотрел на меня.

– Привет, куколка.

– Привет, папа.

Во весь опор к Миллениуму. Надо же, ХХ век со всеми его событиями: две ужасающие войны, поля, усеянные мертвецами, несколько революций в культуре, кубизм, джаз, абстрактный экспрессионизм, рок-н-ролл, череда утрат, – вот-вот закончится. Большое турне нашей группы летом 1999 года завершалось в Тель-Авиве. С нами ездил наш хороший друг Стивен Себринг, снимал наши странствия на тяжеленную кинокамеру “болекс”. Свободные дни между концертами мы провели в Иерусалиме. Я проехалась по холмам на осле. Мы со Стивеном и Оливером посетили Гефсиманский сад: оказалось, он весь загорожен и меньше, чем я думала. Побродили по базару, сворачивали в разные проходы, а затем прошли по Пути скорби. Я представила себе, как Христос ступает по этим массивным булыжникам. Но за много столетий булыжники сгладились, стерлись – сколько паломников по ним прошагало. Стену Плача патрулировали солдаты; в узких отгороженных закутках молились мужчины, откликаясь на зов.

Спустя некоторое время, в Кумране, в изнурительно-знойной пустыне, я перечитала телеграмму сестры: “Папа в больнице, положение серьезное, вернись домой, пожалуйста”. Наш концерт совпал с его днем рождения, ему исполнялось восемьдесят три. Я позвонила в больницу, хотела сообщить, что отменю концерт. Он сказал: “Нет, я тебе это запрещаю”. Велел прочесть со сцены отрывки из Ветхого завета, Нового Завета и Корана – призвать к единению. Пообещал, что меня дождется.

Мы играли в тель-авивской “Синераме”; воздух потрескивал – энергия зашкаливала, я признала важность всех трех вер и отдала им дань уважения, – выполнила желание отца. Когда мы праздновали его день рождения, я отчетливо почувствовала: в коллективном сердце здешних людей живет тот же дух гуманизма, который присущ моему отцу. В ту же ночь мне приснился кошмар. Рука ангела схватила меня, пронесла над городом. Стоя на высоком холме, мы смотрели вниз, на Иерусалим, превратившийся в сплошные руины. Я ощутила головокружение от зноя.

– Все это засыплет пустыня, – сказал ангел. – Она возьмет верх, даже если человечество не сумеет.

Когда я вернулась, отец, в пенсне с солнцезащитными стеклами, сидел на больничной койке. А отец-то у меня битник! Я рассказала ему только о пустыне, об объединительной магии концерта. Мой отец всегда, с самого начала искал смысл жизни. Точно знал дату, когда покинет нас и отправится невесть куда, в скитания во времени. Как будто мог, сочтя оставшиеся в часах песчинки, вычислить, сколько еще дней ему отмерено. Нам было очень трудно смириться с тем, что он вот-вот опустит руки, простится с жизнью. Линда,