и себя тоже, но гордость не позволяла поступить иначе. Она никак не ожидала подобного поворота. Даже сейчас все случившееся казалось ей нереальным. Неужели У Фан действительно ушла?

Цзяли погрузилась в глубокий сон. Проснулась она уже в темноте. Села и снова взялась за вязание – лишь бы занять мысли. Вдруг раздались чьи-то шаги, и она с надеждой подняла голову, но это, увы, была не У Фан.

– Зачем ты пришел? – Она выпрямила спину.

Яньбу, бледный, исхудавший, с нервным взглядом, вошел бесшумно, как тень.

– Я наблюдал за тобой. Ты так погружена в себя, что даже не поднимаешь глаз. – Он взял незаконченный шарф. – Это для ребенка?

Она кивнула, отвела взгляд и повторила:

– Зачем ты пришел?

– Сестрица! Цзяли! – Его голос звучал тихо и странно нежно. – У меня внеочередной отпуск по особому случаю, и я должен тебе кое-что рассказать.

«Как странно. – Она отложила вязание и горько усмехнулась про себя. – Все сегодня в чем-то признаются!»

– Мне следовало уже давно это тебе сказать, – начал Яньбу.

– Мне, вообще-то, тоже есть что тебе сказать, – тихо произнесла она, догадываясь, о чем пойдет речь.

Они посмотрели друг на друга, и Цзяли дрожащими губами произнесла:

– Начинай ты.

Дважды служанка стучала в дверь, робко напоминая хозяину, что его грибной суп готов, и дважды он нетерпеливо отмахивался.

* * *

За окном шел дождь. С каких пор? Они и не заметили, когда он начался. Яньбу говорил без остановки, с какой-то странной легкостью; было очевидно, что он заранее отрепетировал свою речь. Когда муж закончил, Цзяли вздохнула, и мягкость, которую он прочитал в ее взгляде, вселила в него надежду.

После долгого молчания она просто сказала:

– Я уже знаю. Давно знала.

Он ахнул:

– Но откуда?

Она вышла в кабинет и вернулась с толстой пачкой бумаг. Пальцы Яньбу дрожали, когда он взял листы.

– Ли Цзян учил Чарльза каллиграфии, используя эти стихи, – пояснила Цзяли. – Я нашла их в книге, которую Чарльз мне одолжил.

– А У Фан в курсе?

– Да, как и Чарльз.

– И Чарльз тоже? Все это знают?

Цзяли кивнула.

Лицо Яньбу побелело. Он опустил голову. А спустя долгое время робко поднял взгляд, ища глаза жены. Увидев, что в них нет гнева, осторожно проговорил:

– Ли Цзянь сам мне это предложил, а поскольку стихи мне совсем не давались… я…

– Я бы все поняла, но почему ты после свадьбы не сказал мне правду?

– В первую брачную ночь ты попросила меня сочинить ответные строки, и я не смог… Я почти признался тебе тогда.

– Но не признался ведь, – устало вздохнула она.

– Я столько раз хотел все рассказать, но мне было слишком стыдно.

– Почему же сейчас осмелился?

– Потому что вот-вот начнется война.

– С японцами?

– Нет, со страной Чарльза.

– Что?!

– Переговоры провалились; их военные корабли подходят к нашим берегам. Рыбаки видели, как с пушек сняли защитные чехлы. – В его голосе появилось странное оживление. После тяжелого признания рассказывать о грядущей войне было почти облегчением.

Значит, У Фан говорила правду.

– А Чарльз знает?

– Сейчас уже должен был узнать. Весь китайский персонал училища готовится к войне.

– Всех призвали?

– Лишь некоторых отобрали для службы на кораблях. Директор Цзо разрешил мне заехать домой попрощаться. – Яньбу смотрел на нее, словно желая сказать: страна нуждается во мне, и я не хочу, чтобы ты считала меня трусом.

Его последняя ночь дома.

– Ты простишь меня, Цзяли?

Что еще она могла ответить, кроме «да»? Разве какие-то стихи имели теперь значение?

Она села, взяла клубок шерсти и продолжила вязать. Монотонные движения успокаивали их обоих.

Вскоре Яньбу вспомнил, о чем Цзяли говорила раньше, и робко осведомился:

– Ты вроде бы тоже хотела мне что-то сказать?

– А, не важно, – вздохнула она.

Его восхищенный взгляд скользнул по животу жены:

– Он так вырос. – Затем, осторожно протянув руку, Яньбу коснулся этого живота.

Она мягко улыбнулась:

– У Фан сегодня снова меня осмотрела. Все в полном порядке.

На самом деле У Фан в этот раз было не до того, но меньше всего Цзяли хотела, чтобы Яньбу перед боем беспокоился об их еще не рожденном ребенке. Хоть это она могла для него сделать.

* * *

Пока Яньбу навещал свою мать, Цзяли лежала в их большой супружеской кровати, неподвижная и бесплотная, как призрак. Бедный Яньбу, бедная она. Они никогда по-настоящему не любили друг друга, но прежде испытывали взаимную симпатию и сейчас могли бы по крайней мере утешить друг друга. Но этому не суждено было случиться – ведь не могла же Цзяли признаться мужу в своем грехе. Все эти мучения – ее рук дело. Она и сама теперь удивлялась, почему так настаивала, чтобы решающим испытанием для женихов стали стихотворения. Это ведь всего лишь слова, стоило ли придавать им такую важность? Вот Чарльз, например, иностранец – он никогда не смог бы сочинить такие строки, каких она ожидала от соотечественников. Да и какая теперь разница? В любом случае он скоро уезжает, У Фан уже ушла, и все потеряно.

Пробуждаясь ото сна, Цзяли услышала возле кровати тихие шаги Яньбу и затаила дыхание, притворившись спящей. Пусть решение останется за ним. Она не откажет, если муж попытается вступить в близость, – это его право как солдата, уходящего на войну. Какая-то часть ее даже жаждала этой жертвы. Но когда он на цыпочках удалился в кабинет, Цзяли почувствовала облегчение: это было бы безрассудством – и для нее, и для ребенка.

Яньбу, разумеется, не стал даже пытаться: он был благородным человеком.

* * *

Перед самым рассветом Цзяли проснулась, задыхаясь от кошмара. В памяти остались лишь фрагменты сна: она стоит на краю обрыва и вот-вот упадет. Придя в себя, она поняла истинный смысл этого сна – одиночество. Во всем мире оставался лишь один-единственный человек, которому она могла бы доверить все свои тайны, но она сама прогнала У Фан.

Цзяли ворочалась в постели, мучимая тоской, не подозревая, что муж снова подошел к кровати и теперь стоит у изголовья. Хотя ее сны по-прежнему были тревожными, однако на лице мелькнула улыбка, и он счел это за добрый знак. Бесшумно ступая, Яньбу вышел из комнаты.

Глава двадцать четвертая

В каюте, хоть и роскошно обставленной, было тесно и душно. Изящная рука, к которой Чарльз успел так быстро привыкнуть – и это пугало его, – поднесла чашку ароматного чая. Он принял ее с благодарностью, избегая встречаться с женщиной взглядом. Так она хотя бы оставалась незнакомкой, с которой его связала неожиданная близость, – ему не нужно было запоминать ее лицо.

А затем, проявляя неблагодарность, Чарльз тихо