Но штиль был обманчив. Это была не тишина мирной гавани, а затишье в глазу урагана. Я знал, что Козлов не успокоится. Этот старый хрыч был слишком пропитан собственной гордыней, чтобы признать поражение. Мой удар с компроматом заставил его забиться в нору, но не сдаться. Он зализывал раны и ждал. И я ждал.

Звонок раздался через три дня. Я как раз сидел в кабинете и с видом профессора Сорбонны пытался объяснить Даше основы фьючерсных сделок. Она внимательно слушала, а потом заявила, что всё это, конечно, интересно, но она провела собственное исследование и пришла к выводу, что вкусная еда стимулируют мозговую активность куда эффективнее, чем любые, сделки, и нам пора обедать. Я почти был готов с ней согласиться.

— Алло, — я включил громкую связь, лукаво подмигнув Даше, которая тут же превратилась в изваяние.

— Полонский, — голос Козлова был похож на скрежет ржавого металла по стеклу. Ну хоть бы грамм дружелюбия выказал, — Поздравляю с помолвкой. Это было очень трогательно. Я, блядь, чуть не прослезился, когда смотрел.

— Спасибо, Игорь Борисович. Обязательно пришлю тебе приглашение на свадьбу. Посажу за стол рядом с бабушкой невесты, будете обсуждать рецепты засолки огурцов.

— Я смотрю, ты совсем, блядь, берега попутал, — прошипел он, — Думаешь, разыграл свой дешёвый спектакль для домохозяек, и всё? Думаешь, твой компромат меня напугал?

— А разве нет? — я лениво перебирал бумаги на столе, — По-моему, перспектива шить варежки в колонии строгого режима лет пятнадцать должна охлаждать пыл даже такого отмороженного, как ты.

— Твой компромат — это пшик! Детский шантаж! А вот мои тридцать процентов акций, Максим, — это, сука, реальность! И я всё ещё здесь, в твоей компании. И знаешь, что я буду делать? Я буду разрушать её изнутри. Медленно, с удовольствием, по кусочкам. Я буду блокировать каждую твою сделку. Я буду настраивать против тебя совет директоров, эти старые крысы побегут с тонущего корабля первыми. Я превращу твою жизнь в бесконечный, сука, геморрой, а потом, когда от твоей империи останутся одни руины, я присоединю их к своей. Или просто растворю в говне, как сахар в чае. Ещё не решил, что будет изящнее, но у тебя есть выбор, Полонский. Продай мне свой пакет и своей подстилки. Прямо сейчас, по дешёвке, и уёбывай. Это моё последнее великодушное предложение.

Я посмотрел на Дашу. Она слушала, затаив дыхание, её лицо было белее бумаги. Я взял её за руку под столом, крепко сжал, давая понять, что всё под контролем.

— Знаешь, Игорь Борисович, — сказал я в трубку, и в моём голосе не было ни капли злости, а только вселенская усталость самурая после сотой битвы, — А я согласен.

В трубке повисла такая тишина, что, казалось, я слышу, как у Козлова в голове скрежещут шестерёнки. Даже Даша удивлённо вскинула на меня брови, её рука в моей дрогнула.

— Что, блядь, ты сказал? — наконец прохрипел Козлов, явно не веря своим ушам.

— Я сказал, согласен. И ты прав — я устал. Вся эта хуйня со скандалами, с завещанием… Я вымотан, Игорь. Я просто хочу покоя, хочу свалить с молодой, красивой женой и тратить, блядь, деньги, а не нервы. А ты можешь забрать себе эту империю, подавись ей. Мы продадим тебе свои акции.

Козлов молчал так долго, что я подумал, его хватил удар, и я только что сэкономил кучу денег на киллере.

— Это какая-то, блядь, ловушка. Разводка, — наконец выдавил он.

— Никакой ловушки, Игорь. Просто здравый смысл. Ты же сам сказал: моя репутация в жопе. Зачем мне эта головная боль? Назови свою цену.

И он назвал. Смехотворную, унизительную, блядь, цену. Такую, что любой уличный торговец шаурмой посмеялся бы ему в лицо. Я согласился, даже не моргнув.

— Завтра в десять утра встречаемся с юристами, — сказал я и сбросил звонок.

Даша смотрела на меня так, будто я только что на её глазах съел живого котёнка.

— Максим! Ты что творишь?! Ты же не собираешься по-настояшему ему продавать?

— Собираюсь, — я притянул её к себе на колени, — Я собираюсь подарить этому старому мудаку самый сладкий, самый желанный подарок в его жизни. Иллюзию абсолютной победы. Он должен поверить, что сломал меня, что я жалкий, раздавленный червяк. Он должен, блядь, упиваться своим триумфом и должен захлебнуться от восторга.

— Но зачем?! Ради чего весь этот цирк?!

— Чтобы он потерял бдительность, — я поцеловал её, — Чтобы он, опьянённый победой, сделал то, чего никогда бы не сделал в трезвом уме. Просто доверься мне, ладно? Наше шоу ещё не окончено. Это только, блядь, антракт.

* * *

На следующий день мы встретились в переговорной.

Козлов пришёл со своей свитой и был похож на надутого индюка перед Днём благодарения. Его распирало, сука, от собственной важности. Он даже не смотрел в мою сторону, общался исключительно через своих адвокатов, как будто я был прокажённым.

— Все документы готовы? — бросил он в воздух, обращаясь к моему юристу.

— Готовы, Игорь Борисович, — сказал я, откидываясь в кресле и закидывая ногу на ногу, — Можешь начинать откупоривать шампанское.

Процедура была быстрой.

Я смотрел на Козлова. Хоть он и пытался сохранить покерфейс, но я видел, как подрагивают его пальцы, когда он ставил свою подпись. Он же победил. Он, блядь, искренне в это верил, бедолага.

Когда всё было кончено, он встал, поправил свой дорогой пиджак, и, все также, не глядя на меня произнес.

— Ну что ж, Максимушка, это было забавно, — он криво усмехнулся, — Жаль, что ты так быстро сдулся. Я рассчитывал на более долгую партию.

Он протянул руку моему юристу. Меня демонстративно проигнорировал, обходя по широкой дуге.

Ты явно продешевил, мальчик, сказал он, наконец, глядя мне в глаза с нескрываемым презрением, — Теперь никто в серьёзных кругах тебя воспринимать не будет. Сломленный гений, трагическая фигура. Можешь писать мемуары, как всё проебал из-за бабы.

Я медленно встал и подошёл к нему вплотную, глядя ему прямо в глаза.

— Удачи, Игорь. Она тебе понадобится.

Я тоже не подал ему руки. Просто развернулся и пошёл к выходу, оставив его упиваться своей пирровой победой.

Через час Козлов, как Цезарь, входящий в Рим, вошёл в мой кабинет. Он с наслаждением плюхнулся в моё кресло, провёл рукой по полированному дереву. Кайфовал, ублюдок.

Я вошёл без стука. В руках у меня была небольшая картонная коробка с парой личных вещей, где лежали фотография отца, любимая ручка, пара книг.

— А ты что тут делаешь? — он нахмурился, его минута триумфа была нарушена, — Я вроде ясно дал