Крик резко оборвался, но Аканэ не распрямилась, так и стояла, ожидая решения. А Кощей не торопился. Он смотрел на неё, потирая подбородок, демонстрируя своё положение и власть, так что мне захотелось подойти и пнуть его, чтобы не выделывался. И только в тот момент, когда я уже сдвинулась с места, чтобы добраться до него, Кощей наконец заговорил:

— Я услышал твою просьбу, Аканэ-сама. И я выполню её. Сегодня граница нави будет открыта для тебя одной и только до полуночи. Если успеешь найти источники и обернуться, жизнь твоя вернётся. Коль не успеешь, не обессудь.

Аканэ посмотрела на него глазами, полными слёз, а потом снова глубоко поклонилась.

— Спасибо большое, Кощей-сама!

Он лишь нетерпеливо махнул рукой.

— Ну же, идите. Идите. Василиса, проводишь Аканэ до границы Тёмного леса?

Я посмотрела на Кощея. Он попросил об этом не просто так, это ясно даже без ключа. Но что крылось в его словах? Просьба о помощи? Проверка? Или он просто хотел, чтобы я проследила, как лиса побежит к источнику, и заодно проветрилась?

Я вздохнула.

— Идёмте, Аканэ. Провожу вас до границы.

Глава 13

Дорога домой

Я стояла на крыльце терема, вцепившись в ручку сумы, и вглядывалась вперёд, туда, где за свинцово-серым озером чернела полоса Леса. В сумке началось шевеление и, когда после некоторых усилий клапан сполз в сторону, я увидела недовольное лицо колобка Яна.

— Василисушка Петровна, вечереет ужо. Когда в путь-дороженьку?

— Погоди, Ян. Сейчас Аканэ уже будет.

Как помочь Кицунэ, я поняла не сразу. Только когда отправилась проверить отчёты Байта по «Эх, Яблочкам», увидела рядом с ним своего верного проводника.

— «Эх, Яблочки» разошлись по трём ближайшим царствам. — Говорил Байт, показывая графики. — Царь запрещает ими пользоваться, но бояре его не особо слушают: дюже вещица удобная.

Я кивала, а сама смотрела на колобка.

— А не хочешь ли ты, Ян, до границы нави прогуляться?

Ян не хотел, но быстро понял, что вопрос был риторическим. Так мы вдвоём оказались на крыльце Кощеева терема.

— Пойти с лисицей в лес! Ох, головушка моя пропащая, — сокрушался Ян. — Вам что же, матушка сказочек не рассказывала? Сожрёт меня лисичка, не подавится.

— Не волнуйся, это другая лиса. Японская. У неё от русских колобков изжога.

Аканэ появилась на Кощеевом крыльце тихо, как призрак. Кимоно она сменила. Вместо тех бесконечных слоёв шёлка, в которых я увидела её впервые, простые тёмные одежды, перехваченные широким поясом оби, на ногах — простые деревянные гэта, которые очень сомнительно выглядели для прогулок по русскому осеннему лесу. Только хвосты всё так же пушисто торчали из-под подола, да уши настороженно двигались, ловя каждый звук.

— Вы как ниндзя, — сказала я, разглядывая её. Ян посчитал за благо глубже спрятаться в котомке.

— Ниндзя — это люди, — фыркнула Аканэ. — Люди крадутся, потому что боятся. А я иду, потому что надо.

Ноябрь бросал в лицо мокрый ветер. Озеро, ещё недавно живое, шумное, полное мавок и огней, теперь лежало мёртвой свинцовой плитой. Вода почернела, камыши полегли, небо нависало так низко, что казалось до него можно дотянуться и проткнуть его, как пузырь. Всё вокруг выцвело, скукожилось, готовилось к зиме.

Аканэ шагала легко, почти не касаясь земли. гэта её не оставляли следов на мокрой земле, и от этого становилось ещё тоскливее, будто она уже наполовину была не здесь.

— Чего молчишь, хозяюшка? — спросила кицунэ, не оборачиваясь.

— Не знаю, что говорить.

— Скажи, что будешь скучать.

— Я буду скучать.

— Врёшь. Ты же менеджер, у тебя отчёты, планы… Кощей, в конце концов. Какая тоска, когда вокруг столько дел?

Я не ответила. Она была права и не права одновременно. Наверное, Аканэ совсем забыла, каково это — быть человеком, и что в человеческой жизни может значит появление кицунэ.

Лес приближался медленно, как будто тоже не хотел её забирать: чёрные голые ветки, мокрая хвоя, запах гнили и прелой листвы. Там, за первой стеной деревьев, уже клубился полумрак.

Аканэ остановилась на самой границе. Повернулась ко мне:

— Дальше не ходи.

— Почему?

— Потому что лес ждёт меня, но не тебя, — Аканэ улыбнулась, и в этой улыбке впервые не было лисьего лукавства. — И потому что если ты войдёшь, мне придётся тебя вести обратно. А я уже устала.

— Вот, это вам, — я достала перепуганного Яна и протянула его кицунэ. — Он проводник, покажет дорогу до нави. И приведёт обратно.

На её лице отразилось удивление, а вслед за ним — умиление. Она наклонилась к колобку, уперевшись ладонями в колени.

— Ох, какой прелестный омусуби, — она ткнула пальчиком в румяный бок, тот, что не был покалечен, и склонила голову набок. — Интересно, ты вкусный?

Ян заверещал, закрутился, да так, что я едва удержала его в руках. Аканэ рассмеялась, высоко и чисто, как умела только она — безрассудная радость на границе нави.

— Я говорил, Василисушка, я говорил! Лисы — они все такие, противненькие!

— Успокойся. Да стой ты! — прикрикнула я, пытаясь справиться с перепуганным колобком. — Аканэ, ну что же вы?

Она хихикнула в последний раз и махнула хвостами:

— Успокойся, милый омусуби, я не буду тебя есть. Негоже наносить такое оскорбление маленькой хозяйке.

Ян посмотрел на неё с подозрением.

— Точно не будешь?

— Клянусь своими хвостами!

— Ну, хорошо, — Ян соскочил с моих рук и со шлепком приземлился на влажную, напитанную осенними дождями землю. — Так пошли уже! Нам ещё возвращаться!

Аканэ снова посмотрела на меня, улыбнулась. Я судорожно соображала: нужно было что-то сказать, что-то важное. Что говорят, когда провожают за границу жизни?

— Аканэ…

— Аканэ, — передразнила она меня мягко, растягивая гласные. — Ты как маленькая. Всё ждёшь правильных слов, а их нет. Есть только правильные дела.

— Какие?

Аканэ задумалась. Постучала пальцем по губе, потом хитро сощурилась:

— Сделай для меня кое-что.

— Всё что угодно, — выпалила я.

— Ой, не обещай. Услышишь, что угодно, и пожалеешь.

Я ждала. Была уверена, что соглашусь и на глупость, если придётся, настолько тоскливо было отпускать Аканэ в мрачный ноябрьский лес.

— Вынеси молоко на ночь в плошке. На крыльцо. Не для меня — для тех, кто придёт после. Чтобы знали: здесь помнят.

— И всё?

— Печенье испеки, — Аканэ мечтательно закатила глаза. — Тонкое, хрустящее. Чтобы, когда ели, пальцы были в масле. Лисы это любят, даже те, кто уже не лисы.

Я молчала, боясь, что голос сорвётся. Кицунэ подошла ближе, коснулась моего лица ласково, самыми кончиками прохладных пальцев, как тогда, с мазью.

— Не плачь, маленькая хозяюшка. Я не умираю, я просто ухожу.

— Я