что произошло. Мой проводник вернулся незадолго до полуночи и просто сказал, что лисица пошла дальше, — я повела плечами, как будто их коснулся холод нави.

— Она смирилась, — проговорил Кощей.

— Ей предстоит долгая дорога домой, — добавил задумчиво Ляньгуан. — Из нави путь неблизкий.

Я переводила взгляд с одного на другого и спросила наконец:

— Она что же, умерла?

Получилось жалобно.

— Мы все умираем, — философски отозвался Кощей. — Бессмертие — по сути лишь слишком долгая жизнь. И что остаётся?

— Люди, — ответил Ляньгуан, пристально глядя на меня.

— Чего сразу люди? — я зябко повела плечами.

Он быстро взглянул на Кощея, и тот сделал позволяющий жест, мол, прошу. Ляньгуан устроился поудобнее, приготовившись к нападению.

— Вы слабы. Глупы. Ограничены. Вы не способны даже увидеть истины, — голос Змея звучал сухо.

— Про мудрость толпы вы, видимо, ничего не слышали, — огрызнулась я.

— Толпа! Лучшее описание человечества, — горько воскликнул Ляньгуан. — Толпа глупых существ, от которой зависят наши жизни. Что может быть унизительнее?

Я задумалась.

— Считать себя умнее всех? — предположила я, и тут же Ляньгуан обжёг меня яростным взглядом. — Может быть, поодиночке мы не очень выдающиеся в массе своей, но вместе оказываемся куда мудрее, чем любой из небожителей. В конце концов, ни один бог не достиг такого роста, как человек.

— Ты смеешь сравнивать людей и богов?

— Я всего лишь говорю, что начальные условия у нас не одинаковые. Боги великие — кто же поспорит? Но они великие всегда одинаково.

— Однако от того не становится меньше.

Ляньгуан легко подхватил пиалу, поднёс её к губам. На некоторое время в комнате повисла тишина.

— И чего же добились твои люди? — усмехнулся Кощей.

— Всего, — отвечала я почему-то Ляньгуану. — Они начали, как дикари, что питаются корнями из-под ног, и достигнут звёзд, вот увидите. Их мысль больше, чем любое из божеств.

— Каждая их мысль есть искра божества, — парировал Ляньгуан.

Кощей откинулся на спинку кресла, пальцы касались губ, на которых играла усмешка.

— Извольте, — горячо возразила я, — но давайте заглянем в чертог Вечных скрижалей. И поищем трактат какого-нибудь бога. Нет? Может быть, трагедия? Философские теории? Математические выкладки? Может быть, мы найдём в сокровищнице Кощея прекрасную статую, сотворённую богом? Нет, — выдохнула я, распаляясь всё больше, а потом подалась вперёд. Мне было горячо, и дело было вовсе не в камине. — Даже вы, прекрасные бессмертные создания, преклоняетесь перед величием человека.

Я перевела дух, наслаждаясь коротким молчанием Ляньгуана. Лицо горело, в висках стучал пульс. Я выиграла этот раунд и захотела разделить победу с Кощеем, поэтому схватила из миски лепёшку, протянула её Кощею. Он подался вперёд, протянул руку, но не успел: Ляньгуан перехватил лепёшку и тут же откусил от неё, глядя мне в глаза.

— Не могу поспорить с тобой, Василиса, — сказал, он, изящно стряхивая крошку с указательного пальца. — Я не могу написать книгу, какую пишет человек. А ещё я не могу давать молока и мяса, да и шерсти с меня не возьмёшь. Вероятно, овцы тогда более великие, нежели люди, и мне стоит приглядеться к ним?

Я смотрела на Ляньгуана и не знала, смеяться мне или злиться. Он только что украл мою лепёшку, перебил мой жест и теперь ещё издевался, но в его глазах читалось лукавство. И я вдруг поняла: ему нравится со мной спорить. Нравится, что я огрызаюсь и не сдаюсь.

— Овцы хотя бы шерсть дают, — ответила я наконец. — А от вас, великих, какой прок?

— Но овцы без мудрого пастуха — это стадо, которое сожрёт своё пастбище и умрёт в собственных нечистотах, — продолжил он.

— Красиво сказано. Только люди не овцы.

Ляньгуан наклонился над столом:

— Нет? А что они сделали с лесами, где жили мои братья? С реками, где пели кощеевы мавки? С горами, где спали драконы?

Я вспыхнула:

— Мы строили! Города, дороги, мосты!

— На костях!

— Своим трудом! — я вскочила, не в силах больше сидеть, и Ляньгуан поднялся вслед за мной.

— Чужим! — возразил он. — Ты видела рабов, Василиса? Ты видела, как люди жгут людей за то, что они иначе молятся?

Я двинулась вдоль стола, неосознанно желая добраться до него и, возможно, вцепиться в его ханьфу, чтобы наконец достучаться:

— А вы, бессмертные? Вы не жгли? Не убивали? Не предавали?

— Мы хотя бы знаем, зачем, — Ляньгуан усмехнулся. — А люди это делают просто так. От скуки или страха. Оттого, что им навязали странные идеи.

Я подошла ближе.

— Ты боишься нас, да? — голос мой стал тихим, но дрожал от внутреннего трепета. — Боишься, что мы дорастём до тебя, что ты станешь не нужен.

Ляньгуан ответил не сразу. Глаза его гневно сузились, и он выхонул:

— Я? Боюсь?

Я вскинула голову: отступать было некуда.

— Да. Потому что если люди не овцы, тогда кто ты? Пастух без стада? Бог без молитв?

Воздух между нами стал плотным и почти звенел от напряжения.

— Хорошо. Допустим, — сказал Ляньгуан почти шёпотом, и каждое слово звучало резко, отрывисто. — Допустим, люди достойны. Допустим, они вырастут, — пару мгновений он молчал, разглядывая меня. — Но кто поведёт их? Кто остановит, когда они побегут к обрыву?

Я хмыкнула:

— Мы сами справимся.

— Сами? — Ляньгуан презрительно усмехнулся. — Сами вы уже бежите. Тысячу лет как. И каждый раз падаете, и залезаете выше по костям своих предков.

Ляньгуан подался ещё ближе, и я уже могла чувствовать его дыхание на коже.

— Им нужен пастух, Василиса. Не хозяин и не тиран. Пастух, который знает дорогу.

— И ты хочешь стать этим пастухом? — спросила я, глядя на него снизу вверх.

— Я? Нет. — Он кивнул в сторону Кощея, но взгляда не отвёл. — Я хочу, чтобы стадо было достойно пастуха.

Мы стояли так близко, что почти касались друг друга. Весь мир мой сузился до Белого Змея, и его ханьфу с тонкой серебряной вышивкой, и едва заметного запаха сандалового дерева. Я могла видеть поры на его коже, золотые крапинки в глазах и складки на бледных губах.

— А если стадо не хочет пастуха? — выдохнула я.

— Хочет.

— Откуда тебе знать?

— Я вижу.

— Довольно, — вклинился Кощей.

— Что же? — я даже его не услышала.

— Тебя. Ты злишься, и мне это нравится.

Я замерла, мне не хватало воздуха. Мне казалось, Ляньгуан повсюду: передо мной, и вокруг меня, что он забрался мне под кожу. Оставалось только брыкаться и злиться, глядя снизу вверх в насмешливые тёмные глаза.

Ляньгуан наклонился ещё ниже, настолько, что едва удерживался на грани приличия.

— Ты пришла к Кощею, ты служишь ему. Приняла его власть. Значит, хочешь.

— Я выбрала. Сама, — твёрдо сказала я.

— Выбрала. —