а вплетение магической силы становилось почти ритуальным, медитативным действом. Время, что уходило на высыхание начертанной вязи, я отдыхал или разминался. Когда четвёртый камень присоединился к своим собратьям на столе, в дверь с извиняющимся видом вошла Милана с ужином.

Аромат жареной картошки с луком и поджаристыми кусками мяса ударил в нос, напоминая о том, что я сильно проголодался. Она молча расставила на свободном краю стола тарелку с дымящимся содержимым и кувшинчик с хмельным квасом.

— Спасибо, Милана, — сказал я искренне, откладывая в сторону кисть и плошку с остатками серебряной пасты, не упомянув инцидент с корнем сон-травы.

Она кивнула и вышла. Я съел всё, почти не ощущая вкуса.

Глава 20

20

Идея, родившаяся за ужином, казалась логичной. Мне нужно было хоть какое-то окно в мир, пусть под присмотром. Порт Сальварии — идеальный вариант. Шумный, многолюдный и достаточно удалённый. Мне представилось, что Сальвария будет достаточно безопасным местом, где я смогу погулять и прицениться к товарам и услугам.

Сложил четыре камня в те же мешочки и опустил в бездонный карман своей мантии. Надев мантию, я вышел.

Путь по знакомым, уже протоптанным коридорам к кабинету барона занял несколько минут. Я постучал: три чётких, негромких удара.

— Войдите, — донёсся из-за двери голос барона.

Вошёл. Барон Вальтер фон Хольцберг сидел за своим массивным столом, разбирая какие-то бумаги. Он отложил перо и посмотрел на меня оценивающим взглядом.

— Мастер Андрей. Что случилось?

— Ничего такого, — поспешил я заверить. — Напротив. Я завершил работу над артефактами и принёс…

Подошёл к столу, сунул руку в бездонный карман и один за другим выложил, вынимая из мешочков на полированную деревянную столешницу, четыре артефакта.

— Четыре «Камня Возвращения».

Барон отложил перо. Его взгляд, деловой и цепкий, переключился с меня на артефакты. Он не стал брать их в руки сразу, лишь наклонился, внимательно изучая поверхность, ища изъяны в полировке или в тончайшем серебряном узоре, опоясывающем каждый шар.

— Присаживайтесь, мастер, — он жестом указал на стул напротив.

С облегчением опустился на стул. Усталость от кропотливой работы давала о себе знать, и было приятно дать ногам отдых. Я молча наблюдал, как барон наконец взял один из камней, взвесил его на ладони, провёл пальцем по холодной, гладкой поверхности, ощущая лёгкую шероховатость магических линий.

— Качество… на уровне, — заключил он наконец, возвращая камень на место. Его голос был ровным. — Я доволен. Как желаете получить оплату?

Вопрос был прямым и деловым. Я уже продумал ответ.

— Так же, как и в прошлый раз, господин барон. С разменом на серебро, если возможно.

Он удовлетворённо кивнул. Открыл массивный ящик стола. Через мгновение на столе, рядом с яшмовыми шарами, появилась небольшая, но внушительная стопочка из шести золотых крон. Рядом с ней он выложил десять полновесных серебряных сиклей, отчеканенных с профилем императора. И, наконец, извлёк мешочек и положил его с глухим стуком.

— Шесть крон по договорённости. Десять сиклей. И сотня оболов в мешочке. Все расчёты верны.

— Благодарю вас, господин барон.

Но на этом я не закончил. Собравшись с духом, я продолжил, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но без дерзости:

— Господин барон… У меня есть просьба. Не по работе, а… личная. Я прошу разрешения прогуляться в портовый город вместе с вашим торговым караваном. С тем, которым руководит Ганс. Мне… необходим глоток иного воздуха. Посмотреть на людей, на товары. Я не планирую ничего, кроме короткой вылазки и возвращения с тем же караваном.

Барон не ответил сразу. Он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. Его взгляд, изучающий и тяжеловатый, снова устремился на меня.

— Я обдумаю твою просьбу, мастер Андрей, — наконец произнёс он, и в его тоне явно прозвучала заключительная нота. — Приму решение позже.

Аудиенция была окончена. Я всё понял. Встал со стула, подошёл к столу. Сложил золотые кроны и серебряные сикли в бездонный карман. Подтянул шнурок мешочка с оболами и тоже отправил в карман.

— Всего хорошего, господин барон.

Склонил голову и вышел из кабинета.

Примерно через полчаса в кабинет барона без стука, но с почтительным поклоном вошёл Ганс. Однако застал он там не одного хозяина. У двери, переминаясь с ноги на ногу и теребя край передника, застыла Лиана. Девушка чувствовала себя нашкодившей школьницей, которую вызвали к директору.

— Вы звали, господин барон? — Ганс замер, оценивая обстановку. Кабинет барона фон Хольцберга никогда ещё не видел такого странного сборища. Сам хозяин восседал в своём массивном кресле с видом судьи. Ганс, заметив Лиану, понял: сейчас будет не просто доклад, а самое настоящее следствие.

— Итак, — начал барон голосом, не предвещавшим ничего хорошего, — раз уж ты здесь, Ганс, оставайся. Ты у нас главный по наблюдению. Будешь свидетелем-экспертом.

Ганс сделал полшага вперёд и заложил руки за спину — поза, которую он обычно принимал перед докладом о чрезвычайных происшествиях. Он был готов.

— Лиана, — голос барона был тихим, но от этого ещё более страшным. — А теперь, будь добра, объясни нам, что там вчера произошло с обедом для мастера Андрея. Только подробно и без утайки. Ганс, потом дополнишь своими наблюдениями.

Ганс кивнул, принимая правила игры. Лиана судорожно сглотнула и начала говорить. Сначала сбивчиво, потом всё более уверенно, по мере того как история обретала форму.

— Господин барон, это не её вина! То есть не совсем Миланы… То есть вина есть, но не злая! — выпалила она, чувствуя, что надо срочно брать подругу под защиту. — Там этот… помощник повара, бездельник Пит, он вечно всё переставляет! У него пунктик, что специи должны стоять в алфавитном порядке! А тмин и сон-трава по алфавиту рядом! Понимаете? Он просто переставил банки, а Милана, она же не знала! Она хотела как лучше! Она всю ночь не спала, рецепт вспоминала, чтобы мастера порадовать! А этот Пит… — Лиана аж задохнулась от возмущения. — Он вообще читать не умеет, он по картинкам ориентируется! А на банках картинки почти одинаковые! Там травка нарисована, а какая травка — кто ж разберёт?

Барон слушал этот страстный монолог с нарастающим изумлением. Ганс сохранял каменное лицо, хотя где-то в глубине его души, кажется, зарождалось нечто,