Он развернулся и направился на нос, проходя мимо замершего Гнуса.

Гнус смотрел как Малёк дошел до кормы и перехватил потесь у Щукаря. Старик смотрел на пацана так, словно видел выходца с того света.

— Благодарю, — хрипло выдохнул Кормчий.

Щукарь лишь молча кивнул и поспешил вернуться на свое место на подхват.

Малёк навалился на рукоять обеими руками и погрузил лопасть в темную воду.

— Оба борта — навались! Ровный ход!

Вёсла ударили по воде единым слитным всплеском. Ушкуй дрогнул и рванулся вперед, во тьму, набирая ход.

Гнус пялился в настил и чувствовал как отступает липкий страх забитой дворняги. Тощий Малёк только что доказал им всем: не обязательно быть горой мяса, чтобы втаптывать врагов в настил. Не обязательно быть тварью дрожащей и глотать чужие зуботычины до конца своих дней.

Гнус повернул голову. Рыжий сидел на соседней банке, тяжело дышал и тоже смотрел перед собой. Они встретились взглядами и в глазах Рыжего Гнус прочитал то же самое понимание.

Чтобы выжить и перестать быть грязью под ногами «белой кости» и матерых речников, им нужно зубами держаться за Малька.

Глава 18

Золото купца, тяжесть серебра, Нету у ватаги ни двора, ни добра.

(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)

Ушкуй шёл вниз по течению под мерные всплески вёсел.

Ночь накрыла реку. Небо почернело, рассыпав звёзды мелкой крошкой. Луна ещё не показалась, только на западе тлела тусклая, как запекшаяся кровь, полоса заката.

Потянуло промозглым холодом. Весенняя река жалости не знает — встречный ветер сек наотмашь, пробивая рубаху и мясо до костей. Пальцы на рукояти потеси деревенели. Левое плечо под окровавленной тряпкой дергало ноющей болью, но я терпел. Только кошму достал и закутался поплотнее.

Я держал ладони на гладком дереве, сливаясь с рекой. Дар использовал вполсилы — не рвал жилы, чтобы не свалиться замертво, а лишь скользил по течению. Я «слушал» воду: дно под килем, напор струи, изгиб берега.

Всё тихо. Пока.

Вскоре река начала меняться. Незаметно для глаза, но Дар чуял гнильцу. Берега поползли навстречу друг другу, сдавливая широкое русло в темный каменный желоб.

Течение обозлилось. Вода пошла в накат, напористо толкая ладью в корму. Дно ощетинилось, подкидывая то песчаные горбы, то каменные россыпи. Иногда попадались клыки топляков.

— Левый борт — табань! — бросил я. — Мель по правую руку.

Я чуял этот песчаный язык в полусотне шагов впереди. Дно там резко шло вверх, готовое с ходу распороть брюхо груженому ушкую или намертво всадить его в песок.

— Левый борт! Табань! Правый — ровно! — тут же рявкнул Щукарь во всю луженую глотку. Старик взялся дублировать команды, чтобы больше ни одна падаль на настиле не посмела вякнуть, что не расслышала Кормчего.

Гребцы навалились разом. Левый ряд упер весла в воду, ушкуй качнулся. Я «слышал», как песчаный горб проскальзывает в считанных саженях.

Но «белая кость» не собиралась глотать новые порядки молча.

Здоровенный ублюдок с бородой лопатой по кличке Лихо сидел на носу, привалившись к борту. Весло тянуть для него — не барское дело, но стоило правому борту поднажать, как Лихо нарочито медленно, с ухмылкой поднялся, хрустнув суставами.

Встал он так «удачно», что его широкая спина наглухо перекрыла замах молодому гребцу из «черной кости» по кличке Лось.

Лось рванул рукоять на себя, но локоть с размаху впечатался в кольчугу бойца. Гребок сорвался, деревянный валёк чиркнул по воде, ломая общий ритм.

— Эй! — рыкнул Щукарь. — Куда весло суешь⁈

Лось дернулся, пытаясь поймать такт, но Лихо стоял истуканом. Неторопливо поправлял перевязь, и внаглую делая вид, что не замечает, как портит ход. Ещё два гребка прошли вразнобой, ушкуй дернулся на стремнине, и только тогда Лихо вальяжно отвалил в сторону, всем своим видом показывая, что делает одолжение.

Я мрачно хмыкнул. Всё ждал когда же эти черти завозятся.

Вот, значит, как. Саботаж устроить решили. Бунтовать открыто Атаман запретил, а раз открыто нельзя, решили исподтишка гадить. Мешать. Сбивать ход. Тупить. Сеять смуту на ровном месте, превращая ведение ладьи в пытку.

Бурилом наблюдал за этим молча. Он видел всё, но не вмешивался. Видимо, хотел посмотреть, как новоиспеченный Кормчий справится с крысами на борту.

Мы обошли мель и вернулись на стремнину.

— Оба борта — ровный ход, — скомандовал я, бесстрастным голосом. — Держим темп.

Вёсла ударили по воде. «Чёрная кость» работала слаженно, как единый кулак. Бугай и Клещ на загребных задавали железный ритм, остальные подхватывали его без вопросов.

Через некоторое время Дар кольнул нутро тревогой. Я «увидел» в полусотне саженей впереди топляк — огромное дерево, перегородившее часть русла. Его черный, осклизлый ствол торчал под углом к поверхности, словно рогатина.

В темноте его не разглядеть, а для днища это верная смерть.

— Правый борт — табань! Левый — навались! Резко влево!

Щукарь подхватил команду мгновенно, его крик перекрыл шум воды:

— Правый — табань! Левый — навались! Живо!

«Чёрная кость» ударила не раздумывая. Их вёсла взбили воду мощно и слитно. Бугай уже тормозил, разворачивая нос, но в середине правого борта сидели двое из «белых», подменившие уставших гребцов. Один коренастый, со шрамом через губу, второй помладше, с бритым затылком.

Стоило прозвучать команде, как коренастый нарочито неловко дёрнул рукоять. Его весло лишь чиркнуло по воде, сбивая такт и тут я заметил как он выжидательно покосился на Волка.

Ждал приказа? Или просто прощупывал границы, прикрываясь мнимой неуклюжестью?

Волк даже не шелохнулся, продолжая сверлить взглядом подернутый сумраком берег. Только на следующий удар сердца коренастый неохотно вложился в гребок как надо. Всего один миг задержки — жалкая заминка, которую так легко списать на усталость или скользкое дерево, но на стремнине она едва не стоила нам жизни.

— В такт, суки! — заорал Бугай, не оборачиваясь. — ТАБАНЬ!

Я всем весом навалился на рукоять рулевого весла, помогая развороту. Корму нужно было бросить вправо, нос — влево. Левая рука полыхнула огнем, боль прострелила мясо до самых пальцев, но я лишь процедил ругательство. Ослаблять хватку нельзя.

Ушкуй отзывался тяжело. Топляк приближался неумолимо. Дар рисовал его четко: черное бревно под водой, нацеленное острым обломком прямо в дубовые доски.

Пять саженей… Две…

— НАВАЛИСЬ, ГАДЫ! — в голосе Щукаря прорезался настоящий страх. «Чёрная кость» рванула весла так, что уключины хрустнули. «Белые» тоже нажали — помирать дураков не было.

Ушкуй резко, с глубоким креном рыскнул влево. Смертоносная коряга пронеслась по правому борту. Я «почувствовал», как она скользнула буквально в локте от обшивки.

Я с шумом выдохнул, чувствуя,