но решил, что попробую подстроиться. И когда зазвучали первые аккорды этого марша, я заметил, как зал замер, даже те, кто скучающе обмахивался программками, встрепенулись и скрестили взгляды на мне.

Wenn die Soldaten

Durch die Stadt marschieren,

Offnen die Madchen

Die Fenster und die Turen.

https://rutube.ru/video/467d30ca28f74bc0b992b12dd00ac217/

Эта песня не нацистская, народная, но в ней всегда есть отголоски того яростного ритма, который был в нацистских маршах. И я постарался исполнить, как можно маршеобразно. Под конец произошло что-то невообразимое. Зал встал и стал подпевать мне хором, да ещё так слаженно, как будто они ждали, что им, наконец, дадут спеть подобную песню вместе.

Я закончил петь под оглушительный свист, грохот аплодисментов. Взглянул на Шмидта, он стоял с широко раскрытыми глазами и отвисшей челюстью.

— Ничего, что я спел эту песню? — я решился у него спросить.

— Das ist fantastisch! — сумел он выдавить из себя.

Я поклонился ещё раз залу и пошёл к выходу. Ещё слыша аплодисменты, которые накатывались волнами, оглушали.

В коридоре Шмидт вытащил из кармана конверт и сунул мне:

— Вот, герр Туманов. Это за ваш музыка. Вас у театра ждать синяя машина. «Лада». Она отвезти вас в отель. Вы были невероятны, — бормотал он.

Я ушёл в гримёрную, чтобы скинуть ненавистные узкие джинсы, оставил их в шкафу, с удовольствием переоделся в свою одежду. В конверт я не заглядывал, боялся. И лишь, когда спустился по ступенькам центрального выхода из театра, сел на заднее сидение машины, решил все-таки глянуть, насколько меня оценили. Там лежало немного, но для меня невероятно ценное — банкнота в 50 дойчемарок, и пять банкнот по десять дойчемарок. И это были деньги западной Германии, так что я мог теперь пойти в «Интершоп» и купить там диски, или ещё что-нибудь. И это вызвало во мне такое ликование, что я сидел до самого отеля с дурацкой улыбкой на лице.

Уже стемнело, но широкие бульвары ярко освещались фонарями под старину — две усечённых пирамидки на чугунной стойке. Высвечивая силуэты «новоделов» на фоне синеющего неба. Мы вновь проехали мимо ярко освещённого Дома республики. Свернули к Александрплатц, где на фоне подсвеченного оранжевом отблеском городских зданий возвышалась телебашня и светились ярко окна в 40-этажном Interhotel.

Я вошёл в фойе, мурлыкая себе под нос «Когда солдаты маршируют», дождался лифта и взлетел на наш этаж.

Брутцер на этот раз смотрел по телеку какой-то старый черно-белый фильм, и я удивился его интересу.

— Чего смотришь?

— «Трехгрошовую оперу», — ответил Брутцер коротко, но с какой-то хитрецой.

— Наш спектакль сняли? — усмехнулся я.

— Нет, это старый фильм, 1930-х годов. Я его раньше видел, а сейчас решил пересмотреть. В фильме финал вообще другой. Мэкхита не вешают, а он становится главой банка.

Рудольф Форстер в роли Мэкки-ножа в фильме 1931 года

Как символично, — пронеслась у меня мысль. Так у нас в 90-х бандиты вначале грабили банки, вывозили оттуда бабло грузовиками, потом сами создали банки. И вновь обокрали народ в 98-м, объявив дефолт. Помню, как я пытался снять деньги со своих карточек «Мост-банка» и «Роскредита», которые рухнули вместе со всеми.

— Ясно. Слушай, мне перед нашими чекистами отчитываться о том, где я был?

— Ты просто зайди к Селиванову и скажи, что вернулся. Конечно, они знают, где ты был.

Задумался, сообщать ли Брутцеру и нашим чекистам об оплате моих музыкальных потуг, или скрыть? Вдруг придётся валюту сдать?

— А тебе сколько заплатили за твоё выступление? — словно услышав мои мысли, спросил Брутцер.

— Двадцать дойчемарок, — соврал я.

— О! Неплохо. Я вот сотню заработал. Но двадцать тоже неплохо. Да, звонила Эльза. Сказала, что завтра за завтраком хочет о чём-то с тобой поговорить.

— О чём?

— Ну, это она мне не сказала.

— Ёлки-моталки, я теперь всю ночь спать не буду.

— Да ладно, чего ты такой мнительный, Олег⁈ Голос у неё был весёлый, поздравила нас с успехом. Сказала, что всё было лучше, чем в Союзе.

— Ладно, посмотрим.

Я ушёл в спальню, спрятал свой гонорар между белья, словно от воров, вышел из номера и поплёлся к Селиванову. На ходу обдумывая, что же Эльза хотела мне предложить. И что-то внутри от этой мысли сжималось и холодило.

Примечание:

* Все было прекрасно: костюмы, музыка, игра, и финал Это было фантастично .

Если понравилась глава, поставьте, пожалуйста, лайк. И автору будет приятно, если оставите отзыв. Это очень вдохновляет на написание новых глав.

Глава 16

Вещевой рай

Селиванов сидел на диване перед низким журнальным столиком, где я увидел початую бутылку с ядрёной ярко-оранжевой жидкостью, и знакомой чёрной этикеткой с надписью «Jack Daniel’s». Явно в плохом настроении чекист хлестал американский бурбон, любимый напиток Фрэнка Синатры, которым он во многом загубил свой прекрасный голос.

— Чего пришёл? — с хмурым видом поинтересовался подполковник.

— Сказать, что вернулся из театра.

— Ну вернулся. И чего?

— Да в общем-то всё.

Я уже развернулся, чтобы уйти, когда услышал голос Селиванова:

— Ладно, садись, поговорим.

Когда я присел напротив в кресле, чекист вытащил ещё один хрустальный бокал и выставил передо мной, схватил бутылку, чтобы налить, но я остановил его руку:

— Я не пью крепкий алкоголь.

— А ты откуда знаешь, какой это алкоголь? Крепкий или нет?

— Это виски, американский бурбон.

— Разбирается он, — хмыкнул чекист. — Ну а пиво пьёшь?

Он прошёлся до бара, вытащил бутылку зелёного стекла и поставил передо мной.

— Давай, пей, а то я уже совсем в алкаша превращаюсь.

Он выложил передо мной открывашку. И мне пришлось воспользоваться его предложением. Налил пенистый напиток в бокал, выпил, вытер губы платком и приготовился ждать, чем же будет облегчать душу мой собутыльник.

— Вот, читай, — он подал мне листок, написанный аккуратным почерком.

Там Смирнов описал происшествие в театре.

— Так и было всё? — поинтересовался Селиванов, когда я отложил листок.

— Почти. За исключением того, что я видел его, как он шатался по сцене во время спектакля. Но вообще он все это пишет с моих слов. Поскольку сам был, как зомби. Ничего не соображал.

— Зомби? — чекист